Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

Примечательно, что Ягода и Молчанов до 11 мая сами оставались членами ЦИК. Ежов и Фриновский прилагали немалые усилия к тому, чтобы до поры до времени создать впечатление, будто Ягода, Островский, Лурье и Буланов – обычные растратчики, за это и арестованы. На первом допросе Ягоду спрашивали именно о фактах хищений [318] . Правда, допросить Ягоду долго не удавалось – первый допрос датирован лишь 3 апреля. По словам Фельдбина-Орлова: «Ягода был так потрясен арестом, что напоминал укрощенного зверя, который никак не может привыкнуть к клетке. Он безостановочно мерял шагами пол своей камеры, потерял способность спать и не мог есть. Когда же новому наркому внутренних дел Ежову донесли, что Ягода разговаривает сам с собой, тот встревожился и послал к нему врача.

Опасаясь, что Ягода потеряет рассудок и будет непригоден для судебного спектакля, Ежов попросил Слуцкого (который тогда еще оставался начальником Иностранного управления НКВД) время от времени навещать Ягоду в его камере. Ягода обрадовался приходу Слуцкого. Тот обладал способностью имитировать любое человеческое чувство, но на этот раз он, похоже, действительно сочувствовал Ягоде и даже искренне пустил слезу, впрочем, не забывая фиксировать каждое слово арестованного, чтобы потом все передать Ежову. Ягода, конечно, понимал, что Слуцкий пришел не по собственной воле, но это, в сущности, ничего не меняло. Ягода мог быть уверен в одном: Слуцкий, сам опасавшийся за свое будущее, чувствовал бы себя гораздо счастливее, если бы начальником над ним был не Ежов, а по-прежнему он, Ягода. Лучше бы Слуцкому навещать здесь, в тюремной камере, Ежова...

Ягода не таился перед Слуцким. Он откровенно обрисовал ему свое безвыходное положение и горько пожаловался, что Ежов за несколько месяцев развалит такую чудесную машину НКВД, над созданием которой ему пришлось трудиться целых пятнадцать лет.

Во время одного из этих свиданий, как-то вечером, когда Слуцкий уже собирался уходить, Ягода сказал ему:

– Можешь написать в своем докладе Ежову, что я говорю: «Наверное, Бог все-таки существует!»

– Что такое? – удивленно переспросил Слуцкий, слегка растерявшись от бестактного упоминания о «докладе Ежову».

– Очень просто, – ответил Ягода то ли серьезно, то ли в шутку. – От Сталина я не заслужил ничего, кроме благодарности за верную службу; от Бога я должен был заслужить самое суровое наказание за то, что тысячу раз нарушал его заповеди. Теперь погляди: где я нахожусь, и суди сам: есть Бог или нет...» [319] .

Ягоде не дали долго предаваться богословским размышлениям: Сталин ждал результатов следствия. В первом допросе 3 апреля принимал участие начальник КРО Миронов – ожидалось, что он успокоит других ягодовцев: опасности нет, Ягоду допрашивают как растратчика. Это мнение сохранялось весьма распространенным; под влиянием сообщения в прессе от 4 апреля об аресте Ягоды за должностные уголовные преступления, например, некая Мошкова из Курска, кляузница и сутяжница, в тот же день написала письмо Сталину, что якобы Ягода получал взятки от подследственных, на общую сумму «не менее 250–300 тыс. рублей» [320] . Следует отметить, что и в дальнейшем Сталин, чтобы настроить общественное мнение против разоблаченных руководителей, часто акцентировал внимание на их барском образе жизни, как будто именно это и послужило причиной их ареста. Например, 3 февраля 1938 г., когда Ягода еще содержался во Внутренней тюрьме в Главном здании НКВД, Политбюро утвердило проект совместного постановления ЦК и Совнаркома, где содержалось следующее утверждение: «ряд арестованных заговорщиков (Рудзутак, Розенгольц, Антипов, Межлаук, Карахан, Ягода и др.) понастроили себе грандиозные дачи-дворцы в 15–20 и больше комнат, где они роскошествовали и тратили народные деньги, демонстрируя этим свое полное бытовое разложение и перерождение».