Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

Руководитель расследования инициативно ввел в число обвиняемых трех своих агентов (Ольберга, Фрица Давида и Бермана-Юрина), которым было обещано, что судить вместе с другими их будут только для виду, а после суда отправят на руководящую работу с новыми документами [88] . Одним подследственным он грозил репрессиями против их семей, другим – тем, что в протоколе судебного заседания все равно запишут, что они во всем признались. Тексты показаний мнимых «заговорщиков» готовил Миронов. К расследованию присоединились Волович, Гай и Слуцкий со своими подчиненными. Всем обвиняемым обещали жизнь, если они во всем признаются. Молчанов придумал новый способ допроса – следственный конвейер, когда следователи, сменяя друг друга, несколько суток подряд без перерыва допрашивали арестанта до полного изнеможения, пока не даст требуемых показаний. По свидетельству Кривицкого, продолжительность такого допроса могла достигать 90 часов

[89] . Но и перерывы между допросами не приносили облегчения. В тюремных камерах, где содержались политзаключенные, круглосуточно горел свет. Это препятствовало производству мелатонина – гормона, вырабатываемого человеческим мозгом только во сне, нехватка которого приводит к переутомляемости, бессоннице, депрессивному синдрому; его выработка зависит от условий освещенности, поэтому его называют «гормоном темноты». Человек, длительное время вынужденный спать при ярком свете, теряет волю к сопротивлению, становится вялым и подавленным.

На совещании следователей Молчанов заявил: «Я вам говорю это официально, от имени наркома: идите к своим подследственным и задайте им жару! Навалитесь на них и не слезайте с них до тех пор, пока они не станут сознаваться!» [90]

. Уже в мае в распоряжении Молчанова имелись признательные показания пятнадцати обвиняемых [91] .

Летом 1936 г. Ежов представлял Сталину проекты резолюций ЦК, направленных на выявление скрытых троцкистов и изгнание их из аппарата госучреждений [92] . О том, что к числу таких учреждений принадлежит и сам НКВД, его руководители до поры до времени не могли подумать и в страшном сне. При этом Ежов участвовал в проводимых Молчановым совещаниях в центральном аппарате НКВД. На словах он всячески поддерживал Молчанова и его мероприятия по расследуемому делу, на деле же внимательно следил за внутренними склоками среди руководства НКВД. Особое положение Молчанова вызывало недовольство и зависть остальных руководителей госбезопасности. На совещаниях говорили о том, что наиболее упорных подследственных, не желающих давать нужных показаний, он передавал работникам других отделов, временно командированным в его оперативное подчинение, а своим сотрудникам передавал тех обвиняемых, кто уже во всем признался. Ревниво относясь к своим инквизиторским «изобретениям», он запрещал их использовать другим, не менее рьяным карьеристам. «Методы такого рода, – поучал Молчанов, – могут применяться только в виде исключения по отношению к особо важным обвиняемым, да и то лишь по специальному разрешению товарища Ежова. А вам необходимо вести следствие так, чтобы арестованный ни на секунду не усомнился, что вы действительно считаете его виновным. Можете играть на его любви к семье, на специальном постановлении, касающемся детей, в общем, на чем хотите, но соглашаться с арестованным, что он лично не виновен, и такой ценой получать его признание – абсолютно недопустимо!» [93]

Подобная исключительность положения Молчанова крайне раздражала остальных. Эти вроде бы малозначительные аппаратные склоки, внимательно отслеживаемые Ежовым, впоследствии были им использованы, когда отчаянный фаталист Молчанов исчерпал милости Фортуны.

Молчанов понимал не хуже других, какую игру задумал против него Ежов. Он и его помощник И.В. Штейн начали скрывать от Ежова некоторые материалы следствия, распорядились при появлении Ежова не вести между сотрудниками разговоров на служебные темы, допросы прекращать. Узнав об этом, Ежов избрал тактику внезапных приездов из здания ЦК на Лубянку, без предупреждения требовал выдать ему из Внутренней тюрьмы заключенных и сам их допрашивал, стал запрашивать информацию от различных сотрудников НКВД в обход Молчанова и Штейна [94] . Те регулярно докладывали об этом Ягоде, который старался дискредитировать Ежова, постоянно напоминая Сталину о некомпетентности партаппаратчика Ежова в оперативной работе. Ежов со своей стороны подавал это как «смазывание и сворачивание дел».