Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

Это был очень трезвомыслящий и предельно циничный человек. В 1922 г. на XI съезде партии под аплодисменты делегатов съезда он заявил: «Нас упрекают за границей, что у нас режим одной партии. Это неверно. У нас много партий. Но в отличие от заграницы у нас одна партия у власти, а остальные в тюрьме!» И он не шутил. В дни пресловутого Шахтинского дела, до такой степени шитого белыми нитками, что даже ближайшие сталинские соратники сомневались в целесообразности устраивать открытый процесс, Ворошилов в записке Томскому от 2 февраля 1928 г. поставил вопрос: «Миша, скажи откровенно, не вляпаемся ли мы при открытии суда в Шахтинском деле. Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ?» Томский ответил: «По Шахтинскому и вообще по угольному делу такой опасности нет. Это картина ясная. Главные персонажи в сознании. Мое отношение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить» [165] . Через несколько лет, увидев собственную фамилию среди той самой полдюжины коммунистов, которых «не мешало бы» посадить, он безо всяких иллюзий и проволочек покончил с собой.

Дача Томского в Болшеве находилась рядом с Болшевской трудовой коммуной имени Ягоды, известной всей стране по первому советскому звуковому фильму «Путевка в жизнь». Наверняка в предсмертные часы это обстоятельство вызывало особое раздражение Томского, даже ненависть к погубившему его Ягоде. За свою жизнь и грядущую расправу с семьей он решил расквитаться с главарями НКВД. Он оставил письмо о принадлежности Ягоды к «правой» (бухаринско-рыковской) оппозиции. В тот же день 22 августа в дом Томского бросился Молчанов, но вдова (видимо, выполняя предсмертную волю мужа), скрыла от него письмо. Сыновья Томского доставили письмо в ЦК Ежову, который, прочитав его, радостно выкрикнул: «Ай да Мишка, молодец! Это документ огромной важности и будет жить в веках». Старшие сыновья Томского после этого были расстреляны, а младший сын и вдова получили по 10 лет лагерей; история с письмом всплыла лишь в 1988 г., когда решился заговорить выживший младший сын Томского [166] .

Ежов дал ход убийственному компромату не сразу. После упоминавшихся кадровых перестановок в СПО надо было успокоить Ягоду и Молчанова, создав у них впечатление, что им по-прежнему доверяют. Для этого им решили отдать на растерзание Пятакова и Радека. Молчанову и Штейну казалось, что они хорошо выполняют свою работу и ими должны быть довольны. Поскольку визиты Ежова в НКВД прекратились, у них сложилось впечатление, будто после процесса Каменева, Зиновьева и 14 их «сообщников» в ЦК убедились в их профессионализме и решили избавить их от опеки Ежова. Они с головой ушли в работу, подвергая подследственных многосуточным непрерывным допросам и «выстойке» – новому виду пытки, состоявшему в том, что арестованного заставляли несколько дней и ночей подряд стоять на ногах, пока он не падал от изнеможения. Кривицкий свидетельствует в своих воспоминаниях, что одного из заключенных на «выстойке» продержали «на протяжении 55 часов под слепящим светом ламп». Один из следователей, практикующих «выстойку», как-то в приятельской беседе спросил его: «Разве вы не признаетесь, если простоите на одной ноге десять часов подряд?» [167] .

Мнимое ощущение триумфа, всемогущества пьянило Ягоду и его окружение. В НКВД решили воспользоваться ситуацией, чтобы окончательно дискредитировать Ежова. После расстрела Конара и ссоры с Пятаковым последним близким другом Ежова оставался Л. Марьясин, председатель правления Госбанка СССР и замнаркома финансов. Ежов настолько сблизился с ним, что в пьяном виде они предавались непристойным забавам [168] (впоследствии, видимо, отсюда родились слухи о гомосексуальных наклонностях Ежова). И вот теперь решено было представить Марьясина преступником, чтобы получалось, будто все окружение Ежова – сплошь разоблаченные враги советской власти. Для этого использовали пустяк – при Марьясине накопилась внушительная задолженность грузинского Самтреста Госбанку СССР, который его кредитовал (эта задолженность, к слову сказать, возникла еще до прихода Марьясина в Госбанк). Марьясина обвинили в едва ли не растрате, о чем доложили Сталину. Тот отнесся к информации вполне серьезно и решил еще раз проверить Ежова, поручив ему служебное расследование в порядке партийного контроля. И Ежов пожертвовал своим другом ради карьеры, направив 6 сентября Сталину доклад: «Дело с кредитованием Самтреста Грузии проверил. Вина Марьясина целиком подтверждается...» На основании доклада Ежова Марьясин был отстранен от должности [169] .