Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

Здесь следует, пожалуй, кратко остановиться на прошлом Молчанова. Сын харьковского официанта, он наверняка, как это было принято в те годы, в детстве помогал отцу, осваивая навыки профессии. Однако отец после многолетнего заискивания перед прихотями богатых клиентов хотел видеть своего сына среди них и отдал его в коммерческое училище. Но Молчанов не успел стать коммерсантом: разразилась революция. При первой возможности вступив в компартию, несостоявшийся буржуй сломя голову бросился в революционную стихию и вскоре вступил в банду мародера Трофимовского, лютовавшего как речной разбойник на волжском пароходе «Миссури». Когда Трофимовского расстреляли, Молчанова по молодости лет пожалели: он недолго сидел под арестом с «легким» по тем временам обвинением в фальшивомонетничестве, а вскоре был востребован новыми властями: шла Гражданская война, и многие бывшие бандиты валом повалили в «Чрезвычайку». Как пишет биограф Молчанова, «расторопность, услужливость, желание угодить, ставшие чуть ли не семейной традицией, хорошо послужили в его жизненном пути, в карьере» [275] , особенно, надо полагать, когда он устроился младшим адъютантом к М.В. Фрунзе. Там он познакомился с выдвиженцами последнего, в частности, Павлом Постышевым, своим будущим многолетним покровителем. Но через всю оставшуюся жизнь он пронес органическую ненависть к «бывшим» – тем, за кем в детстве ему приходилось таскать грязную посуду с объедками, кем он пытался стать, прилежно учась в коммерческом училище. Отсюда его немыслимое усердие при фабрикации фантасмагорических «дел», по которым арестовывали множество бывших торговцев, служащих, священников. Среди «подвигов» этого борца за идею «Контрреволюционная церковно-монархическая организация», «Союз Родины и революции» и еще ряд мифических организаций, но с настоящими обвиняемыми. Впрочем, сам Молчанов побаивался шаткости слепленных его подчиненными «доказательств» даже для советского суда сталинской эпохи и предпочитал «пропускать» обвиняемых через коллегию ОГПУ, которая без особых затруднений выносила смертные приговоры. На страницах советской печати раскрываемые Молчановым «заговоры» громко именовали «союзом попа, капиталиста и палача». В действительности же Молчанову удалось раскрыть такие страшные преступления против режима, как «церковные проповеди, антисоветские беседы на дому, провокационные слухи, финансовая и материальная поддержка ссыльных» [276] . Смело добавив к этому обвинения во «вредительстве» и намерении захватить власть, Молчанов сводил давние личные счеты с «бывшими». Впрочем, как только дали команду, он с не меньшим рвением взялся и за большевиков; на этом его «идейная» чистота иссякла. Особенно отличился Молчанов в деле «Союза марксистов-ленинцев», по которому были привлечены сплошь старые большевики: они вызвали такую ненависть Сталина, что тот потребовал для них немедленного расстрела [277] . Благодаря незаурядным интеллектуальным способностям, честолюбию и сильным амбициям, Молчанову удалось заслужить прозвище «правая рука Ягоды»; но теперь настал тот черный день, когда этот титул потерял былой блеск и превратился в суровое обвинение, словно сказочная карета в тыкву.

Видимо, по распоряжению Ежова его официально считали арестованным на месяц раньше, 3 февраля (это вошло даже в современные справочники), но при этом упустили из виду, что весь этот месяц он оставался действующим наркомом внутренних дел БССР и начальником особотдела БВО, что, конечно, было бы невозможно, если бы он весь февраль содержался под стражей. Лишь после его реального ареста 4 марта эти посты занял его недруг Борис Берман.