Культура древнего Рима. В двух томах. Том 1

Увлечение такого рода предметами было свойственно именно знати, причем наиболее реакционной. Аппий Клавдий Пульхр занимался некромантией, вызывал с целью узнать будущее души умерших. Нигидий Фигул, прославившийся ученостью и непонятностью своих сочинений, был ярым приверженцем пифагорейства, этрусской и восточной сокровенной науки, в которых также искал возможность предугадать будущее[100]. Возможно, что именно в это время в соответствующих кругах растет влияние этрусской религии, с которой прежде связана была главным образом наука гаруспиков и авгуров. Нигидий Фигул (или некто от его имени) публикует на греческом языке этрусский бронтоскопический календарь, содержавший основанные на ударах молнии и грома предсказания событий, долженствующих произойти в государстве[101]. Распространяется пророчество этрусской нимфы Вегойи, в котором она призывает людей быть честными, обуздывать себя (disciplinam pone in corde tuo), не нарушать заветы Юпитера (первым размежевавшего землю), расширяя границы своих земель за счет участков других людей, ибо подобная практика повлечет за собой страшные наказания и для виновников, и для всего государства (Sehr. Rom. Feldm., Bd. I, S. 350). Пророчество Вегойи говорит, между прочим, об усилении людской жадности в текущем, восьмом веке, что было связано с этрусским учением о смене постепенно ухудшающихся веков, которая должна окончиться наступлением нового «золотого века».

Это учение, с которым связана и упоминаемая Цицероном в «Сне Сципиона» идея «великого года», приобрело широкое распространение. С ним связывались надежды на коренные перемены к лучшему, на «золотой век». Особенно ярко они отразились в знаменитой, но так и не нашедшей общепринятой интерпретации IV эклоге Вергилия, где наступление «золотого века» связывается с рождением некоего младенца, личность которого так и осталась неизвестной. В той же среде распространяется и увлечение новыми мистериями Диониса, сущность которых в общем тоже гадательна, но с которыми, видимо, связывались представления о том же «золотом веке» в результате нового пришествия Диониса, как спасителя человечества, а также о бессмертии души для посвященных. Антоний на Востоке выдавал себя за воплотившегося Диониса.

Римская религия в высших слоях общества приходила в упадок. Цицерон сетовал, что не соблюдаются, как должно, ауспиции и забывается наука авгуров. Варрон во введении к своему обширному труду «О вещах божественных» пишет, что многие боги и священнодействия оказались забытыми. Долгое время никто не хотел занимать связанную со многими табу должность фламина Юпитера. Незанятыми оставались и некоторые другие жреческие должности. Для знати, практически потерявшей связь со своими управляемыми виликами имениями и сельскими фамилиями и, тем более, с сельскими общинами мелких землевладельцев, занятой политическими интригами и борьбой за власть, смотревший на покоренные страны, как на свою вотчину, на их население — как на безгласный источник своего дохода, а на римский плебс — как на близкие рабам «подонки города» (Cic. Pro Flacco, 7–8; Pro Sest., 24–25), несмотря на все торжественные заявления о преданности «предкам», республике, civitas, Рим перестал быть гражданской общиной. А следовательно, теряла свой смысл и религия, сложившаяся на основе фамильных, сельских и гражданской общин. В глазах знати она все более превращалась в средство воздействия на народ, который должен был верить в установления и традиции, ей уже мало что говорившее. Сама же она искала духовную пищу в греческой философии, собранных из разных источников тайных учениях, колеблясь между полным атеизмом и слепой верой в предопределение, «Фатум», в божественных «Героев» и различные формы посмертного существования души.