Лавка древностей. Часть 2

— Сегодня мы недалеко уйдемъ, милый дѣдушка, говорила она, съ трудомъ шагая по улицѣ; у меня ноги болятъ, а отъ вчерашней сырости ломитъ все тѣло; на это и намекалъ нашъ добрый покровитель, увѣряя, что намъ предстоитъ длинный путь; я видѣла, что онъ въ это время смотрѣлъ на меня.

— Онъ сказалъ, что эта дорога убійственная. Неужели же нѣтъ другой дороги, неужели же намъ нельзя свернуть куда нибудь? жалобно бормоталъ старикъ.

— Эта скучная дорога приведетъ насъ къ такимъ мѣстамъ, гдѣ мы будемъ жить покойно, вдали отъ соблазна; поэтому мы и не свернемъ съ нея, хотя бы она казалась во сто разъ хуже, чѣмъ мы ее себѣ представляемъ, произнесла дѣвочка твердымъ голосомъ. — Вѣдь такъ я говорю, дѣдушка, неправда-ли?

— Такъ, такъ, отвѣчалъ старикъ съ замѣтнымъ колебаніемъ, которое сказывалось и въ его голосѣ, и въ жестахъ. — Я готовъ, я готовъ всюду за тобой слѣдовать, Нелли.

Однако, дѣдушка и не воображалъ, до какой степени его внучкѣ трудно было подвигаться впередъ: съ каждымъ шагомъ у нея увеличивалась боль въ суставахъ, но она ничѣмъ не обнаруживала своихъ страданій и шла дальше. Наконецъ они кое-какъ добрались до предмѣстъя города.

Длинныя, безконечныя улицы съ неправильно разбросанными домами изъ краснаго кирпича, у иныхъ домовъ отгорожены палисадники, въ которыхъ простые, грубые цвѣты и полуувядшіе листья покрыты цѣлымъ слоемъ угольной пыли и копоти, и гдѣ чахлая растительность неминуемо гибнетъ въ борьбѣ съ горючимъ дыханіемъ фабричныхъ печей и своимъ жалкимъ видомъ еще громче, чѣмъ въ городѣ, вопіетъ объ ихъ вредномъ, разрушительномъ вліяніи. A затѣмъ потянулась самая безотрадная пустошь, на которой не растетъ ни одной былинки, не распускается весной ни одной почки и гдѣ зеленѣетъ лишь стоячая вода въ лужахъ, мѣстами окаймляющихъ черную дорогу.

Чѣмъ дольше шли они впередъ по этой обездоленной мѣстности, тѣмъ тоскливѣе у нихъ стучало сердце. Вездѣ, куда ни взглянешь, во мглѣ громоздятся высокія трубы; своимъ однообразнымъ, отвратительнымъ видомъ онѣ способны причинить вамъ кошиаръ; ихъ тлетворное дыханіе всюду распространяетъ заразу. У самой дороги, на огромныхъ кучахъ золы, подъ навѣсомъ, сколоченнымъ изъ полусгнившихъ досокъ, звеня желѣзными цѣпями, вертятся, крутятся, — точно живыя существа подъ пыткой, — какія-то причудливыя машины; повременамъ онѣ издають пронзительные крики, — словно отъ невыносимой боли, и отъ ихъ стоновъ содрогается земля. Блѣдные, изможденные, одѣтые въ лохмотья мужчины, женшины и дѣти возятся около этихъ машинъ, поддерживаютъ огонь, или бродятъ по дороги, прося мило стыню, или же, почти нагіе, стоять хмурые у порога полуразрушенныхъ хижинъ. И что это за хижины. Безъ крышъ, безъ оконъ, безъ дверей, подпертыя обломками балокъ, вытащенныхъ изъ-подъ такихъ же развалинъ, какъ и онѣ сами. Затѣмъ опять безостановочно вертящіяся машины, истинныя чудовища, и по своему виду, и по тѣмъ дикимъ взвизгиваніямъ, которыя онѣ издають. Отъ шума и рева стонъ стоитъ въ воздухѣ и на далекомъ разстояніи впереди, сзади, со всѣхъ сторонъ, глазъ не видитъ ничего, кромѣ неуклюжихъ красныхъ строеній съ такими же неуклюжими трубами, своимъ дымомъ истребляющими вокругъ себя все — и одушевленное и неодушевленное. И вся эта безобразная картина окутана черной тучей, скрывающей отъ земли солнечный свѣтъ.

Это — днемъ. Насколько же ужаснѣе эта самая картина ночью, когда, вмѣсто дыма, изъ трубъ выбрасывается пламя; когда черный сводъ мастерской превращается въ огненный, красный, и люди, словно въ аду, двигаются въ его пылающей пасти, окликая другъ друга хриплыми голосами; когда дикіе звуки, раздающіеся со всѣхъ сторонъ, становятся еще ужаснѣе въ тимнотѣ, а люди выглядываютъ еще страшнѣе; когда оставшіеся не у дѣла рабочіе цѣлыми шайками бродятъ по дорогѣ или, собравшись вокругъ своихъ вожаковъ, выслушиваютъ, при зажженныхъ факелахъ, ихъ грубыя рѣчи, въ которыхъ тѣ разсказываютъ ихъ общія бѣдствія и совѣтуютъ имъ поднять крикъ, вопль и пустить въ дѣло угрозы: обезумѣвъ отъ подстрекательствъ, эти несчастные схватываютъ оружіе, горящія головни и бѣгутъ на свою собственную гибель, не обращая вниманія на слезы и рыданія тщетно удерживающихъ ихъ женщинъ и наводя ужасъ на всѣхъ, встрѣчающихся на пути. Ужасная картина — когда мимо васъ то-и-дѣло проѣзжаютъ дроги съ наваленными на нихъ простыми гробами, — ибо эпидемія даетъ обильную жатву смерти, — сироты плачутъ, несчастныя женщины дико вскрикиваютъ, слѣдуя за дровнями; когда одинъ проситъ хлѣба, другой водки, чтобы утопитъ въ ней печаль и непосильныя заботы, одинъ возвращается домой весь въ слезахъ, другой — шатаясь отъ хмѣля; третій — съ налитыми кровью глазами, замышляя что-то недоброе. Словомъ, такая ночь, сойдя на землю, не приноситъ человѣку ни отдыха, ни благодѣтельнаго сна, ни душевнаго успокоенія. Можно же себѣ представить, что чувствовала бѣдная дѣвочка, попавъ въ этотъ адъ въ такую ужасную ночы