Лавка древностей. Часть 2

— Такая ужъ, видно, моя судьба, разсуждалъ онъ. — Съ самаго дѣтства всѣ мои надежды безслѣдно исчезали. Стоило мнѣ полюбить какое нибудь дерево или цвѣты, и они тотчасъ же засыхали.

Черноокую газель я приручалъ, и наконецъ-то она меня полюбила,Анъ глядь — и вышла за торгаша и навѣки мнѣ измѣнила.

Обезсиленный этими печальными размышленіями, онъ остановился передъ кліентскимъ кресломъ и вдругъ бросился въ его распростертыя обьятія.

— И это называется жизнью, продолжалъ онъ съ горькой ироніей, — а, впрочемъ, почему же и нѣтъ? Я совершенно доволенъ. Я буду носить эту тряпицу… Дикъ опять снялъ шляпу съ головы и, держа ее передъ собой, такъ свирѣпо смотрѣлъ на нее, что еслибъ она не стоила ему денегъ, онъ, кажется, растопталъ бы ее ногами, — я буду носить эту тряпицу, какъ эмблему женскаго вѣроломства, въ воспоминаніе о той, съ которой мнѣ уже не доведется ходить по извилистымъ дорожкамъ лабиринта и пить вмѣстѣ розовое вино, и которая своимъ коварнымъ поступкомъ будетъ отравлять мнѣ жизнь до послѣдняго моего вздоха. Ха, ха, ха!

Слѣдуетъ замѣтить, что хохотъ, закончившій этотъ монологъ, былъ отнюдь не обыкновенный веселый смѣхъ, который былъ бы здѣсь совсѣмъ неумѣстнымъ, онъ шелъ бы въ разрѣзъ съ грустныхъ ходомъ мыслей Дика, а такъ называемый сатанинскій смѣхъ, часто раздающійся съ театральныхъ подмостокъ. Дикъ чувствовалъ себя въ мелодраматическомъ настроеніи, поэтому совершенно естественно, что изъ груди его вырвался этотъ адскій хохотъ, долженствующій, согласно театральнымъ преданіямъ, своими тремя слогами изображать смѣхъ дьявола. Удивительная, характерная черта въ этомъ субъектѣ: дьяволъ смѣется въ аду непремѣнно тремя слогами — ни больше, ни меньше.

Дикъ все еще сидѣлъ насупившись въ креслѣ, когда послышался звонокъ у двери; въ ушахъ опечаленнаго Дика онъ отозвался похороннымъ звономъ.

Онъ поспѣшилъ отворить дверь и встрѣтился лицомъ къ лицу съ Чекстеромъ. Члены братства по-своему привѣтствовали другъ друга.

— Какъ вы, однако, рано, чортъ возьми, забираетесь въ эту вонючую бойню, говорилъ гость, держась на одной ногѣ и граціозно балансируя другой.

— Да, немножко раненько, согласился Дикъ.

— Немножко, повторилъ тотъ шутливымъ тономъ, который такъ шелъ къ нему. — Я думаю, что немножко. Да вы знаете ли, дружище, который часъ? Всего-навсего половина десятаго утра!

— Развѣ вы не войдете въ комнату? спросилъ Дикъ. — Кромѣ меня здѣсь никого нѣтъ. — Сунвеллеръ solo. «Это тотъ часъ…»

«— Часъ ночи!»

«— Когда раскрываются могилы…»

«— И мертвецы поднимаются изъ гробовъ», процитировали они въ видѣ діалога, принявъ театральную позу и уже затѣмъ вошли въ контору.

Братья аполлинисты нерѣдко уснащали свою рѣчь лирическими цитатами. Это обыкновеніе служило, такъ сказать, связующимъ звеномъ между братьями и давало имъ возможность парить въ облакахъ, высоко надъ скучной, холодной землей.

— Ну, какъ вы тутъ, батенька, поживаете? спросилъ Чекстеръ, садясь на табуретъ. — Мнѣ надо было заѣхать въ Сити по своему частному дѣлу, такъ думаю, загляну-ка я къ нимъ въ контору, благо былъ по сосѣдству, хотя признаться, я не надѣялся застать васъ такъ рано, такъ чертовски рано.

Дикъ поблагодарилъ гостя за память, а такъ какъ изъ дальнѣйшаго разговора выяснилось, что какъ онъ, Дикъ, такъ и Чекстеръ находятся въ вожделѣнномъ здравіи, молодые люди — таковъ ужъ былъ обычай въ древнемъ братствѣ, членами котораго они состояли, — затянули дуэтомъ народную пѣсню «Все хорошо», закончивъ ее длинной трелью.

— А что новенькаго? спросилъ Дикъ.

— Ровно ничего; чисто, гладко, хоть шаромъ покати. Кстати, что за оригиналъ вашъ постоялецъ! Никакъ не поймешь, что за человѣкъ. Такихъ субъектовъ, я думаю, немного на свѣтѣ.

— А что онъ еще натворилъ?

— Это непостижимо. Представьте себѣ, тутъ Чекстеръ вынулъ изъ кармана продолговатую табакерку, украшенную мѣдной лисьей головой, — теперь онъ завелъ дружбу съ тѣмъ молодымъ человѣкомъ, что прикомандированъ къ нашей конторѣ. Этотъ Абель, самъ по себѣ ничего, но ужъ такая тихоня, что не дай Богъ, — настоящая размазня. Вотъ съ этой-то размазней онъ и подружилъ. Ну, скажите на милость, неужели-жъ онъ не могъ выбрать кого нибудь получше, съ кѣмъ бы можно было перекинуться словомъ, другимъ, кто очаровалъ бы его своими манерами, своими разговорами? Я не говорю, и у меня есть свои недостатки…

— Ну что вы, полноте! перебилъ его Дикъ.

— Есть, есть. Никто не сознаетъ своихъ недостатковъ такъ, какъ я ихъ сознаю. Но, слава Богу, до сихъ поръ еще ни одна душа въ мірѣ, даже мой злѣйшій вратъ — а у кого ихъ нѣтъ — не называлъ меня размазней. Да, вотъ, какъ я вамъ скажу, милостивый государь, будь я на мѣстѣ этого самаго Абеля, я, недолго думая, купилъ бы себѣ кругъ честерскаго сыра, привѣсилъ бы его къ шеѣ и бухъ въ воду. Честное слово, правда!