Ледяное пламя Якова Свердлова

На пристани сидели Чугурин со ссыльным эсдеком Кучменко и несколько крестьян — они ожидали пароход «Тюмень», который должен был прибыть этим днем. Вдруг они увидели, что у другого берега, верстах в трех, показалась лодочка и направляется к их берегу. В тот день дул сильный ветер, и на Оби были высокие волны. Но у крестьян глаз был наметан хорошо. Они сразу заметили лодочку и внимательно следили за ней, пока ссыльные сидели, стараясь сохранять беспечный вид. И тут один из крестьян спросил: «А где, паря, лодка?» Лодка исчезла. Может, она подъехала к островку? (67)

Маленькая легкая лодочка, вымотавшиеся гребцы, сильное быстрое течение, штормовой ветер с дождем и высокая волна на полуторакилометровом русле Оби — каждый из этих факторов мог оказаться губительным, а в сочетании они предвещали неминуемую катастрофу. Беглецы очутились в ледяной воде. И в этот самый момент Капитон закричал: «Яков, спаси! Я не умею плавать!» Оказалось, что моряк из Батума держался на воде, как утюг. Мокрая одежда и обувь тянули на дно, холодная вода ледяными иглами колола мышцы, норовя пронзить самое сердце, но Яков продолжал отчаянно бороться за жизни свою и товарища. Он ухитрился подгрести к перевернувшемуся обласку, таща за ворот захлебывающегося Капитона. Уцепившись в лодку, они огляделись — берегов не было видно: стена ливня и волны перекрывали горизонт. И тогда Яков во всю силу своих легких закричал.

Громкий поставленный голос в очередной раз сослужил добрую службу Свердлову. «Вдруг мы услышали крик о помощи. Голос Якова Михайловича очень ясно был слышен. В нашем распоряжении не было спасательных средств; у крестьян были два ботничка недоделанных — они сейчас же сели в один из ботничков и, подъехав к утопавшим на расстояние двух-трех саженей, бросили им привязанное к веревке весло. Минута была отчаянная. Лодка перевернулась вверх дном. Свердлов и его товарищ висели — один на корме, другой на носу. Они окоченели… и боялись оторваться от лодки, не надеясь, что сумеют плыть: одежда сильно тянула их вниз. Крестьяне не могли сразу притянуть их к берегу, так как лодку отбивало».

Рисковать с пересаживанием спасенных в лодку посреди реки парабельцы не стали. Опытные речники, они прекрасно осознавали, что высока вероятность перевернуть и их ботничек, а потому буксировали обласок с еле держащимися утопающими назад до самой пристани: «C огромным трудом они подогнали ее к берегу. Наши товарищи до того измучились, что упали на землю. Крестьяне развели костер и принялись их отогревать. Немного отогрев спасенных, крестьяне перевезли их к нам. Согрели, довезли до квартиры Кучменко. Тотчас заявилась полиция. Упросили полицейских на эту ночь оставить товарищей у нас. Утром они оба были взяты и на лодках увезены в Нарым» (67).

Казалось бы, после пережитого Свердлов придет в себя не скоро. Он фактически выбрался, будучи обеими ногами на том свете, спас товарища, но отдал при этом последние силы. Во всяком случае, примерно так рассуждали полицейские чины. 1 сентября 1912 года Свердлова перевезли в Нарым и заключили в местную каталажку. Но вступиться за своего любимца и лидера вышли все большевики Нарыма, к ним, в поддержку некоронованного принца ссылки, присоединились и многие ссыльные из других партий — всего больше сотни человек. Подогретая гневом толпа отправила депутатов, которые потребовали от пристава, чтобы Якова Свердлова сей же час перевели из сырой камеры в более пригодное помещение и незамедлительно оказали медицинскую помощь. Пристав, оценив количество собравшихся, согласился, будучи уверенным, что после такого неудачного вояжа по реке Свердлов будет отлеживаться пару недель как минимум. А потому с чистым сердцем приказал конвою перевести беглеца в сельскую больницу.

Между тем Яков о большей милости со стороны властей и мечтать не смел. Дело в том, что нарымскую больницу возглавляла женщина-врач Кузнецова, гражданская жена ссыльного социал-демократа Мелик-Мнацаканова, больничным сторожем также был ссыльный. Муж Кузнецовой погиб предыдущей зимой — он нуждался в срочной хирургической операции, которую могли произвести только в Томске. Но начальник Томского губернского жандармского управления Иван Мазурин отказал в эвакуации Мелик-Мнацаканова, и тот умер в Колпашево (141). Смерть любимого человека сделала из политически индифферентной женщины настоящего борца с режимом, имевшего в качестве медика немалый ресурс для противодействия властям. Именно об этой больнице и ее заведующей томский пристав Овсянников доносил еще в апреле 1912 года, дескать, она «в теперешнем ее виде, с ее персоналом представляет особое учреждение, где ссыльные себя чувствуют как дома, агенты же власти встречаются с видимой неприязнью». В случае со Свердловым так и осталось недоказанным — помог ли ему кто-то из медперсонала, или же сам товарищ Андрей оказался настолько неукротимым, — но в ту же ночь пациент нарымской больницы скрылся в неизвестном направлении.