Ледяное пламя Якова Свердлова

Яков ухитрился разжиться чужой приличной одеждой, раздобыл денег и сумел попасть на пароход «Сухотин», следовавший в Томск. И понятное дело, сумевший договориться, или подкупить, если точнее, кого-то из членов команды. Нарымский пристав, поутру заявившийся в больницу проведать особого пациента, обнаружил пустую палату, после чего состряпал беспомощное донесение в Томск своему шефу Овсянникову: «Во что Свердлов одет — неизвестно, так как он бежал из Колпашева, тонул в Оби, где оставил одежду. Куда он направился — также остается до сей поры неизвестным. Впрочем, движется он или вверх по Оби, или же вниз» (150).

Сообщение Томского уездного исправника в Полоцкое городское полицейское управление о побеге Я. М. Свердлова из ссылки. 17 сентября 1912 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 95. Л. 139–140]

А Свердлов 3 сентября был уже в Парабели, где снова встретился с Иваном Чугуриным. Сормовец был рад увидеть своего именитого земляка: «Здоров же ты жандармов за нос водить, Яков Михайлович!» — искренне восхищался Иван. В Парабели Якову Михайловичу удалось с помощью Чугурина сесть на другой пароход. Тот ради брата-нижегородца расстарался и не поскупился на оплату тройной цены самого дорогого билета. Чугурин и Свердлов простились быстро, но от всей души — Яков даже прослезился. Волжанин волжанина посреди Сибири второй раз спасал на протяжении одной недели. Дерзкий план испортила лишь одна досадная случайность — слишком известным человеком стал Свердлов за последний год в Нарымском крае: «Пароход пришел ночью. Чтобы Свердлова было труднее узнать, он снял пенсне. Я осторожно провел его по мосткам на палубу. И тут навстречу нам появился волостной писарь. Он посмотрел вслед Якову Михайловичу, а потом, подойдя ко мне, сказал: „Кажется, Свердлов прошел?“ Я сразу понял, что дело провалено, но сказал, что никакого Свердлова не видел: „Разве вы не знаете, что он бежал? — Нет, не знаю“. Но мой ответ, похоже, не обманул писаря» (67).

Через сутки Свердлов уже был в Колпашеве, до Томска оставалось еще сутки ходу. Но писарь успел донести властям, и полиция решила устроить тотальный досмотр парохода. На сей раз, вопреки обыкновению, им было приказано проверить все помещения судна без исключения. Когда досмотровая группа, робея, зашла на палубу первого класса, из-под койки в одной из кают невозмутимо выбрался Свердлов. Отряхнув пиджак, он спокойно посмотрел на опешивших стражей порядка и воскликнул: «Колпашево? Спасибо, господа, что разбудили. Представьте себе, чуть не проспал свою остановку!» После чего споро направился к выходу. Полицейские опомнились только тогда, когда Свердлов уже сошел с парохода. Его задержали на пристани — еще минута, и находчивый беглец сумел бы раствориться в переулках большого села (16).

Раздосадованный пристав Овсянников на сей раз приказал доставить нахального беглеца в Томск и закрыть его в одиночной камере пересыльной тюрьмы. Этапирования в Максимкин Яр главный смутьян обской ссылки дожидался в надежно охраняемом месте. Тем более что во время эпопеи с поимкой и повторным побегом Свердлова полиция получила еще один унизительный щелчок по носу — из Нарыма без лишнего шума бежал Иосиф Джугашвили, особо строго охраняемый член ЦК РСДРП.

Свердлов еще перед поездкой в Колпашево предлагал своему новому приятелю обустроить побег с помощью «Бюро» Бориса Краевского. Однако размолвка между партийными вожаками, произошедшая за кулисами большевистского салона Дилевских, намерения Сталина несколько изменила. Он по-прежнему хотел бежать, «Бюро побегов» было к его услугам, так как товарищеская взаимовыручка была выше любых личных антипатий — вспомнить хотя бы Теодоровича, отправившего Свердлова на питерскую квартиру к собственной жене, невзирая на споры и соперничество в тюремной камере. Но в данном случае самолюбие джигита было задето, и ему во что бы то ни стало требовалось доказать, что он и сам по себе чего-то стоит.

В Нарыме Сталина опекал А. П. Смирнов по прозвищу Фома, на Пражской конференции утвержденный кандидатом в члены ЦК. Фома Кобу кормил, подыскал ему квартиру, которую Джугашвили делил с молодым латышским большевиком Эрнестом Озолиньшем.