Лекции о литературе. Диалог эпох

Что же произошло с «Муму»? Почему эта повесть за столетие утратила свою философскую глубину и стала «детским» произведением? Что в ней вычитывают те, кому положено по возрасту и по программе «пройти» это творение мастера, мыслителя, великого художника? Понимают ли здесь самое главное – что такое крепостничество,[104] и как можно во всей полноте постичь содержание «Муму», минуя вопрос о социальных категориях? Понимает ли современный читатель – тем более подросток – и ту часть содержания тургеневской повести, которая не является непосредственным отражением эпохи крепостничества и связана с другими проблемами общечеловеческого порядка? У некоторых методистов существует на этот счет серьезное сомнение.

Посмотрим сначала, как понимают «Муму» методисты и что они хотят раскрыть читателю – учителю и ученику. В соответствии с программой, суммируя давние соображения ряда психологов о том, что сознание детей построено на игре и будто бы чуждо серьезным категориям мира взрослых, составители говорили, что важнейшей целью изучения литературы в школе является приобщение учащихся к искусству слова, богатствам русской классической литературы, отечественной и зарубежной классики, развитие художественного восприятия как условия постижения авторского видения окружающего мира.

На изучение «Муму» в подобном плане ранее отводилось 5 часов. И здесь отчетливо видна установка на то, чтобы обойти философский смысл повести. При этом основное идейно-художественное содержание данного произведения раскрывается в следующих предложениях: «Непримиримое отношение писателя к деспотизму в любой его форме. Нравственное превосходство Герасима над челядью барыни и самой барыней. Любовь Герасима ко всему живому. Его привязанность к Муму. Возвращение в деревню как нравственная победа немого героя. Пейзаж в рассказе. Язык Тургенева. Портрет в рассказе. Сравнение как прием изображения в рассказе».[105]

По мнению составителей программы, Герасим в повести Тургенева изначально предстает как фигура героическая, его поведение должно заслуживать только одобрение, а его уход в деревню – это проявление яркого протеста против произвола и насилия.[106] По странной случайности именно этот уход в деревню и является для методистов каким-то основным пунктом в их анализе и интерпретации повести Тургенева. Так, по мнению В. Г. Маранцмана, по мере постижения всей сложности этого произведения детям предстоит понять, «что поступок Герасима не бегство, а вызов, что он уходит гордо, ощущая свое право на это, а не тайком, не крадучись».[107]

Если внимательно перечитать эту сцену, то мы увидим нечто противоположное. Герасим, безусловно, никуда не крадется, ни от кого не прячется, да это было бы противоестественно всей его человеческой природе, логике характера героя. Перед нами элементарное соблюдение художественной правды, но при этом все-таки тургеневский герой ведет себя как-то странно. Так, например, об этом гордом уходе до самого вечера никто не догадывается. Более того, до самого последнего момента все уверены, что Герасим еще здесь. Спрашивается: где же тут вызов?

По мнению методистов, учитель должен помочь осмыслить учащимся, что сначала Герасим вел себя как зверь в неволе, а в конце – как лев. Странное определение: разве лев – не зверь? И к чему все эти звериные сопоставления?

Нужно ли это пояснять ученику? Не вернее ли было бы обратиться к мысли, мимоходом оброненной Чалмаевым: в образе Герасима есть нечто трагедийно-эпическое? Но не будем придираться к деталям. Обратим внимание на смысл подобного «расчеловечивания» героя. Что дает такая замена понятий для уяснения замысла Тургенева? Неужели только этот плоский софизм имел он в виду, создавая повесть?

Судя по откликам современников Тургенева, не только молодые, но и многие взрослые читатели не понимали и не могли до конца понять сердцевины авторского замысла. Приведем наиболее яркие примеры резких разночтений одного и того же произведения.

Прочитав «Муму», Герцен в письме к Тургеневу от 2 марта (18 февраля) 1857 г. восторженно писал: «Чудо, как хорошо!» Одну из главных заслуг писателя Герцен видел в том, что он впервые в русской литературе выставил внутреннюю «жизнь помещичьего дома… на всеобщее посмеяние, ненависть и отвращение».[108] Не ограничиваясь этим, «он не побоялся заглянуть и в душную каморку крепостного слуги, где тот имел лишь одно утешение – водку», и показать его жизнь, полную горя, нечеловеческих страданий и лишений. Благодаря этому Тургенев создал, по замечанию Герцена, не просто литературное произведение, а «поэтически написанный обвинительный акт крепостничеству».[109]

В отличие от Герцена С. Аксаков видел в Герасиме своеобразный символ: «Мне нет нужды знать, вымысел ли это или факт, действительно ли существовал дворник Герасим или нет. Под дворником Герасимом разумеется иное. Это олицетворение русского народа, его страшной силы и непостижимой кротости… Он, разумеется, со временем заговорит, но теперь, конечно, может казаться и немым и глухим».[110]