Ленинград — срочно...

— Так точно, товарищ капитан. Но мне старшой приказал: гони напрямки к лесу! Разве можно ослушаться?

— Старший, говоришь?.. Конечно, с мертвого теперь какой спрос. — Комбат вдруг вскипел: — А то, что я тебе показывал, махал, стоя поперек дороги, — непонятно было?! Такого парня из-за тебя под пули подставил!

Заманский сник.

— Простите великодушно, товарищ капитан. Ей-богу, окромя леса ничего не бачил. Скорше к нему хотелось, станцию спасал… И старшой казав…

— Ничего он уже не мог говорить, — зло оборвал его Бондаренко. — И станцию угробили! За это следовало спросить с тебя по всей строгости военного времени!.. Только у нас теперь каждый водитель на счету.

— Больше не повторится, товарищ капитан. Я… Я ще…

— Перестань якать. Сам сяду с тобой и посмотрю, на что ты способен…

…Потом они еще несколько раз нарывались на фашистов, но все обходилось благополучно. Бондаренко невольно отмечал про себя, что Заманский обладал каким-то необъяснимым чутьем на опасность. То заметит «ненашенский» след колеса и вовремя свернет в лес, уводя за собой остальные машины, и как раз в этот момент проносятся мимо мотоциклисты в темно-зеленых мундирах и в непривычных, похожих на ночные горшки, касках. То услышит раньше него, комбата, «несвойский» гул и уступит дорогу бронетранспортерам с черными крестами на бортах. То первым разглядит издали шлагбаум и гитлеровских солдат…

«И сейчас — надо же! — первым узрел населенный пункт, — удовлетворенно подумал о Заманском капитан. — Хоть и тормознул резковато, но ведь неспроста!.. Где же сержант, что он так долго ходит? — Комбат нетерпеливо глянул на часы: — Тринадцать минут прошло. Еще мало».

Но тут перед ним вырос запыхавшийся Калашников:

— Там хуторок… Никого нет… Можно ехать, товарищ капитан!

— Погоди, быстроногий, давай-ка подробнее рассказывай. За тобой же никто не гонится? — шутливо спросил Бондаренко.

Оказывается, проселочная шоссейка, которая вела в хутор, в конце его раздваивалась: одна дорога соединялась с широкой грунтовкой, а вторая — узкой тропочкой уходила вправо, в лес.

— По ней и надо шуровать, товарищ капитан, — предложил Калашников. — За деревьями ее не видно. Зато мы уж наблюдение установим тики-так, разберемся, что к чему.

— Соображаешь, — одобрил Бондаренко. — Становись на подножку первой машины, рядом с шофером. Будешь показывать…

Когда ЗИСы и полуторка втянулись в хутор и до поворота оставалось метров пятьдесят — семьдесят, неожиданно навстречу им, пыля с пригорка, выкатили вражеские мотоциклисты. Тут и чутье Заманского не помогло, столкнулись нос к носу. Он остановил машину, резко распахнул дверцу, столкнув со ступеньки Калашникова, выскочил и затрусил к стоявшему поблизости срубу. Калашников, спотыкаясь, пробежал по инерции несколько шагов, стаскивая с плеча винтовку, примостился на колено и выстрелил по мотоциклистам. Те в ответ резанули длинной очередью из пулемета, заставив сержанта залечь.

Бондаренко в этот момент, отстреливаясь из пистолета, заорал:

— Ульчев, выходи вперед!

Лейтенант вывел полуторку влево от ЗИСов. Из кузова бойцы открыли огонь. Мотоциклисты развернулись и умчались. Напоследок еще раз полоснули из пулемета. Пули просвистели над головами, забарабанили по дому, за которым затаился Заманский. Толстенное бревно гулко лопнуло. Острая щепка впилась шоферу в щеку, и он заматерился от боли.

— Чего орешь, — прикрикнул комбат. — А ну, мигом в машину! Все отходим в лес! — подал он команду. — Это разведка. Сейчас приведут основные силы. Тогда нам несдобровать. Быстро! Быстро!.. Ульчев и Калашников — прикрывайте!..

Машины взревели моторами. Потом свернули на просеку с глубокими колдобинами, наполненными водой.

Через час Бондаренко приказал остановиться. Обходя группки бойцов, справляясь о самочувствии раненых, вдруг заметил за деревом Калашникова, который пытался прижать Заманского к стволу. Шофер хоть и был массивнее сержанта, но не мог оттолкнуть Калашникова от себя. Щека Заманского распухла, он пискляво тянул:

— Брось, брось, сатана! Брешешь, все брешешь…

— Сержант, немедленно прекратите! — тут же вмешался Бондаренко. — В чем дело?

Калашников отпрянул от Заманского, виновато опустил руки. Набычившись, произнес:

— А вы у него спросите… Где он звездочку с пилотки скрутил и петлицу сорвал? Вторую-то успел срезать только наполовину. У-у… — опять пошел Калашников на шофера.

Тот отступил ближе к комбату и, преданно глядя на него, истерично выкрикнул:

— Брешет он, товарищ капитан! Все брешет!.. Петличка оборвалась, зацепил воротом за шось в кутерьме. И пилотка кудысь задевалась…

— Вот она, — Калашников достал из кармана смятую пилотку. — Я последним отходил, видел, как ты ее вышвырнул. Жаль, не успел пошарить в том месте, где спрятался этот трус, — обратился он уже к капитану. — А то бы показал и петлицу, и звезду.

Понимая, что комбат его объяснениям не верит, Заманский взмолился:

— Пощадите, товарищ капитан! Я докажу ще… Бондаренко брезгливо отвернулся, потом бросил через плечо Калашникову:

— Оставьте его, сержант. Нам сейчас к своим выбраться надо. Там — разберемся…

На Ладоге, остров Валаам