Леонид Андреев: Герцог Лоренцо

Гумилев и Горький. Их сходства: волевое; ненависть к Фету и Полонскому – по-разному, разумеется. Как они друг друга ни не любят, у них есть общее. Оба не ведают о трагедии – о двух правдах. Оба (северо) – восточные.

Эти строки написаны год спустя после того, как Блок (по просьбе Горького) написал свои воспоминания об Андрееве. В этих воспоминаниях он выделил важную черту не только андреевского творчества, но и личности Андреева – чувство хаоса в себе. Таким образом, Горький, как он предстает в дневниковой записи Блока, и Андреев, каким видит его Блок в очерке 1919 года, стоят на разных полюсах.

В том же очерке Блок сочувственно цитирует отзыв Андрея Белого о пьесе Андреева “Жизнь Человека”. Белый услышал в этой пьесе “рыдающее отчаянье”. “Это – правда, – писал Блок, – рыдающее отчаянье вырывалось из груди Леонида Андреева, и некоторые из нас были ему за это бесконечно благодарны”.

Кто эти “некоторые”? По-видимому, поэты из круга символистов. Уж точно не “волевой”, “северо-восточный” Горький. Ему “рыдающее отчаянье” Андреева как раз не нравилось еще и потому, что он всерьез переживал за разум и психику своего друга.

Я думаю, что хорошо чувствовал Л.Андреева: точнее говоря – видел, как он ходит по той тропинке, которая повисла над обрывом в трясину безумия, над пропастью, куда заглядывая, зрение разума угасает.

Велика была сила его фантазии, но – несмотря на непрерывно и туго натянутое внимание к оскорбительной тайне смерти, он ничего не мог представить себе по ту сторону ее, ничего величественного или утешительного, – он был все-таки слишком реалист для того, чтобы выдумать утешение себе, хотя и желал его.

Это его хождение по тропе над пустотой и разъединяло нас всего более. Я пережил настроение Леонида давно уже, и, по естественной гордости человечьей, мне стало органически противно и оскорбительно мыслить о смерти.

Толстой сказал?

О склонности своего друга к алкоголю Горький узнал рано. Как и о его больном сердце. Уже в феврале 1901 года, вскоре после их знакомства, он пишет: “Не пейте, дядя, у всех русских людей скверные сердца… Выздоравливайте скорее”.

Это написано во время пребывания Андреева в клинике Черинова или сразу после выхода из нее.

Вскоре после этого он советует новому другу: “Желаю вам не жениться ни на ком”. Совет тем более щекотливый, что сам он в это время уже женат на Екатерине Павловне Волжиной и у них уже родился сын Максим.

В ответном письме Андреев откровенно льстит Горькому, имея в виду его нашумевшую “Песню о Буревестнике”: “Вы не только сообщаете о грядущей буре, вы бурю зовете за собой”.

Это понимали и российские власти. В ночь с 16 на 17 апреля 1901 года Горький был арестован и заключен в нижегородскую тюрьму.

“Я почувствовал себя осиротевшим… – пишет ему Андреев. – Я вас люблю, Алексей Максимович, как единственного друга, как брата, и больше, чем брата: засади эти мерзавцы моего настоящего брата, мне не было бы так больно и жалко и обидно, как за вас”.

Оригинал письма не сохранился. Мы знаем его текст из перлюстрации нижегородской полицией. То есть Андреев не боялся написать такое политическому узнику. Неудивительно, что накануне свадьбы в его доме был произведен обыск.

Из тюрьмы Горького выпустили под надзор полиции. В письме к Андрееву он впервые с ним на “ты”: “Милый Леонидушка! Не говори вздора”. Но тут же переходит на деловой тон, поздравляя с выходом первой книги: “Вы, сударь, получите прибыль с книги вашей 1200 рублей, но в этой ли сумме 500 рублей аванса или вне ее – не знаю”.

В следующем письме снова как бы пробует стиль, нащупывая тональность их будущих отношений: “Вы же – молодец… Эх, Леонидушка! Мила-ай!”

На “ты” в письмах они окончательно переходят в ноябре 1901 года, когда Горький с семьей проживает в Олеизе, спасаясь в Крыму от призрака туберкулеза, который угрожает ему, как Чехову, тоже находящемуся в Крыму, в Ялте. Отныне Андреев для него просто дружище Леонид.