Лес

Микрофон выглядел слишком неустойчиво, он опять порадовался, что вовремя поставил на свою любимую гитару пьезокристалл, теперь можно петь, не думая о том, что гитару не будет слышно. струны вздрогнули под сжатыми пальцами, было слышно, как из этого касания рождаются высокие чистые звуки. Они с гитарой понимали друг друга, как любовники, прожившие вместе и дожди и солнце. "Ни одна женщина не умеет любить" - подумал он вскользь и повернулся к фортепиано. Снизу, из зала не было слышно, что он сказал тому, кто, словно падший ангел, касаясь клавиш распущенными черными волосами, озабоченно возился с непослушной стойкой, но руки его, даже во время разговора, гладили струны короткими, едва уловимыми движениями. Потом левая рука приникла к грифу, а пальцы правой рубанули по струнам, и уже начав петь, он впервые посмотрел в зал поверх микрофона, как поверх прицела. Лиц он не видел. Как река, чувствовал течение своего голоса и прикосновение берегов. Песня представлялась ему в тот момент живым существом, девушкой, идущей по напряженному канату, напряженная под холодным дыханием нацеленным на нее глаз. Она защищена лишь сознанием своей беды, только это искренняя и жаркая любовь делает ее недосягаемой для слов и насмешек.

Голоса сплетались в какой-то неистовой пляске. Руки, бьющие струны, словно очерчивали бьющееся тело и кружева старинным узором рисовали развевающиеся по ветру волосы на высоком голубом небе, и бледно - розовое знамя любви. Они летели над холодной пустыней зала, как упокойный крик рук, обреченный на смерть завтрашним днем, прекрасный в своем последним забытьи.

Ты помнишь смятую лаской траву? Помнишь теплый, как парное молоко, асфальт под босыми ногами? Помнишь? Так пел он, хотя слова пели о другом. Песня о ночном прощальном прощальном ветре. Я подымалась девушкой, идущей по пояс в лунной дорожке. И смех просто так, и пульс Финского залива под руками. Он пел. Последний всплеск гитары был, как всплеск волны. И защищенный от непонимания зала, так же как и защищенный от их мимолетной любви, он опять недоверчиво покачал ненадежную стойку и сдвинув гитару на бок, нагнулся, поднимая похожий на камышинку противовес. Только против одного но не был защищен, где в конце зала безошибочно выбранное освещение выхватило, как алмаз из песка. Черная тень, сразившегося и сбившегося к плечам, побледневшим золотом, сладко опершись о стену, смеялась с кем-то, даже не смотря в их сторону. Гитара заворчала в его руках. Когда он опомнился и улыбнулся чересчур широко, сказав что-то пианисту, они засмеялись, только пальцы его все гладили и гладили гриф, словно внезапно ослепли.

11

А эта глава выйдет совсем короткой потому, наверное, что много листов и исписал, пытаясь описать, что случилось, когда Уинкль проснулся. Ничего из этого не вышло. Встреча сразу двух хороших людей оказалось мне не под силу. Произошло собственно вот что:

Проснулся он и увидел, что толпа, заросшая мхом и подкосячной пылью, преследует сбежавших от них вшей, ибо без вшей, ей, толпе, как-то не по кайфу и жизнь не в жизнь. Тут появляется некий человек, Ходж Подж его зовут, объясняет Уинку что и почему. Это он ведет Уинки в некое место, место называемое Аю. Там все работают, ибо любят делать свое дело: музыку, краски, всякие науки, что кому угодно.

Должно было бы еще следовать долгое безумное занимательное описание Уинковых с Ходжем Поджем странствий по лабиринтам Аю, но это я тоже опустил, ибо на бумаге все вышло скучнее, чем на самом деле. Вообще-то еще много чего должно произойти: встреча с Мирандой, обернувшейся в самом неожиданном и приятным образом и визит в замок Роудер На, совокупно с историей графа Диффузора и еще кое-что. И самое нравоучительное и героическое путешествие Уинка в хижину волшебника Эф где на самом деле ничего нет, кроме кучи грязного тряпья. Но я это лучше поведаю за чашкой хорошего чая, так что не будем забегать вперед. Значит шли они, шли, а потом Ходж открыл дверь...

12

Когда же он открыл дверь, отступать было поздно. Перед ним в путанице смешанного со снегом ветра, открылась бесконечность, площадь или поле, пустое и плоское до отсутствия горизонта, только ночь и снег. В это время он шел один, сосредоточась на том, как удобнее открыть глаза от колющего снежного вихря и голос, заговоривший справа от него, сначала не удивил: