Лестница

Они шли по старому, потрескавшемуся от времени тротуару: Машенька впереди с коляской, мужчины сзади, то и дело останавливаясь, вскрикивая от радости, вспомнив какую-нибудь мелочь из своего недавнего прошлого, как будто в этом прошлом остались одни только радости.

Машеньке это прошлое тоже досталось нелегко, но вспоминать о нем она, при своем легком характере, не любила. В ее прошлом было все: и все возрастающая любовь к Теплякову, усиленная жалостью к его незадавшейся жизни, и насмешки подруг, и увещевания мамы, и собственные сомнения, когда Тепляков перестал отвечать на ее звонки, и как она, очертя голову, кинулась в это страшное место, каким ей представлялся лагерь, где мучают ее Юру.

Все было. Было и быльем поросло. Машенька была вполне счастлива настоящем.

— Вот чем хорош русский человек, — воскликнул Дименский, — так это незлопамятностью. Поищите таких среди других народов — не сыщете, — заключил он с несокрушимой убежденностью, — Помолчал немного, добавил, понизив голос: — А жена у тебя, Юра, прелесть. Таких искать-поискать. Береги ее.

Тепляков кашлянул, искоса глянул на вдруг погрустневшего Дименского, произнес:

— Я и так… — и задрал голову к небу, где в прозрачной голубизне повисла легким облачком полупрозрачная луна и скользили с радостным щебетаньем стремительные ласточки.