Лев Каменев: «Я не согласен»

Единственно, с кем не были у меня за последние 3 года порваны личные связи, – это Зиновьев. Я все время чувствовал, что, продолжая встречаться с ним, я делаю ошибку. Теперь я убедился, что это была трагическая ошибка. Порвав все связи с ленинградцами, надо было порвать и встречи с Зиновьевым. Но после возвращения из Минусинска меня связывала с ним не политика (каковой у него, по-моему, никакой и нет), а чисто бытовые условия. У нас была издавна общая дача, там мы встречались неизбежно. В городе я встречался с ним все реже. За всю осень я был у него один раз. Чтобы покончить это положение, я еще летом начал строить себе отдельную дачу по другому шоссе. (Этот факт можно проверить в Союзе писателей.) Этим порвалась бы и та тоненькая нитка, на которой еще держались наши отношения, ибо для меня эти отношения давно уже были в тягость и при несходстве наших характеров, образа жизни, отношения к людям не доставляли ни интереса, ни удовольствия. Но теперь эта тоненькая нить и душит меня! Ибо, если бы не эти проклятые встречи с Зиновьевым, ленинградцы, с которыми я три года не имею никаких отношений, не могли бы даже формально ссылаться на меня и упоминать мое имя в связи со своими делами, делишками и разговорами.

Товарищ Сталин, спасите меня от позора быть втянутым в одно дело с людьми, с которыми я не имею ничего общего, от которых я сознательно отстранился, которые неоднократно ставили меня на край пропасти и теперь подвели к окончательной и позорной гибели. Уверяю Вас – с момента высылки в Минусинск я ни единым делом, словом или помышлением не провинился перед партией и ее руководством! Я действительно полно и искренне пытался загладить свои прошлые грехи. У меня в уме и в сердце выветрились до дна какие бы то ни было остатки оппозиции, фракционного раздражения, тщеславных претензий на какую-то роль в партии, кроме роли верного работника на указанном мне участке. Просмотрите показания ленинградцев, уверен, что и они не смогли привести ни одного факта, ни одного моего слова после Минусинской ссылки, которое свидетельствовало бы против моих партийных настроений, – потому что подобных фактов и слов не было и быть не могло, и они их не могли слышать, потому что я с ними не хотел ни видеться, ни разговаривать. Наоборот, в статьях в «Правде» и в «Известиях», в устных выступлениях я всюду отстаивал то, что является моим глубоким убеждением: правильность политики партии, замечательный характер ее руководства, убеждение, что это руководство заслуживает глубокой любви и благодарности, потому что твердой рукой выводит страну из трудностей на путь расцвета.

И вот в тот момент, когда у меня в душе ничего, кроме полной любви к партии и ее руководству, когда, пережив колебания и сомнения, я смело могу сказать, что вынес из всего прошлого величайшее доверие к любому шагу ЦК и каждому Вашему, тов. Сталин, решению, когда передо мной – впервые после нескольких лет отщепенства от партии – открылась дорога к плодотворной работе в рядах партии, – я арестован по делу людей, которые давно стали мне чужими и которые мне отвратительны. Я только что выбрался из грязного болота на чистую дорогу, а эти люди своей клеветой, своей безответственной болтовней обратно тянут меня в свое болото. Я пишу честно, все до конца. Помогите мне, товарищ Сталин, выключите меня из этого чужого мне, позорного и отвратительного дела. Мысль, что я могу быть предан суду по подобному делу рядом с этими людьми, терзает меня величайшей мукой. Тов. Сталин, я уже испытал на себе Вашу глубокую справедливость и беспристрастие. Единственно на них надеюсь я и теперь. Искренно преданный партии и Вам.

Л. Каменев

18. XII.34 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 753. Л. 65–69. Подлинник. Автограф.

Письмо Л. Б. Каменева Т. И. Глебовой

17 января 1935 г. Москва, Арбат.

Карманицкий пер., д. 3, кв. 5

Т. И. Глебовой