Лев Толстой. Психоанализ гениального женоненавистника

– Левочка боится смерти, – снова заговорила графиня. – Он сам не раз признавался. Это было в конце шестидесятых, он писал мне из Арзамаса, куда отправился для покупки нового имения. Он ночевал в какой-то гостинице, в грязном номере, и внезапно с Левочкой сделалось что-то необыкновенное. Было часа два ночи; он устал, ему страшно хотелось спать. Но болен он не был. И вдруг на него напала тоска, страх и ужас смерти такие сильные, каких Левочка никогда не испытывал. Потом подобное повторялось, и Левочка называл это «арзамасской тоской».

Однажды в Ясной Поляне во время обеда за столом находились несколько гостей и друзей. Среди них был наш замечательный Тургенев. Он так весел был в тот день! Много рассказывал и мимически копировал не только людей, но и предметы с необыкновенным искусством; так, например, изображал курицу в супе, подсовывая одну руку под другую, – она скопировала замысловатую позу, – потом представлял охотничью собаку в раздумье… Тогда нас было тринадцать за столом и, наверное, поэтому заговорили о смерти. «Кто боится смерти, пусть поднимет руку», – сказал Тургенев и поднял свою. Он посмотрел вокруг себя. Только его большая прекрасная рука была поднята. За столом сидели мои дети и их кузены и кузины – целая компания девушек и юношей моложе двадцати лет. Разве в этом возрасте боятся смерти? – Она слегка улыбнулась, вспоминая. – А я была чем-то занята, руки тоже не подняла. «По всему видно, что я один», – грустно сказал Тургенев. Тогда Лев Николаевич поднял руку: «Я тоже, – сказал он, – боюсь смерти». Хотя, возможно, он хотел поддержать друга… Это было до их ссоры. Но где же Таня?

– А потом они поссорились? – быстро спросил я.

– Да, и даже чуть не стрелялись. – Софья Андреевна на минуту отвлеклась от личных проблем, и это было весьма кстати. – Я уверена, виной всему его несчастная любовь к той женщине. Лев Николаевич считал, что он утратил достоинство. Помню, как он был расстроен, когда на каком-то празднестве Тургенев, увлекшись общим бесшабашным весельем собравшейся молодежи, к удивлению всех, протанцевал в зале парижский канкан. Ему было за него стыдно…

– Под той женщиной Вы разумеете мадемуазель Виардо?

– Да, ее… Ах, как Левочка ее не любил! – Софья Андреевна поджала губы. – Тогда у нас в гостях Тургенев с удовольствием рассказывал про только что купленную им виллу Буживаль около Парижа, – она мечтательно вздохнула, – про ее удобства и устройство, говоря: мы выстроили прелестную оранжерею, которая стоила десять тысяч франков, мы отделали то-то и то-то, разумея под словом «мы» семейство Виардо и самого себя. А Левочка очень злился!

За вечерним чаем Иван Сергеевич рассказывал, как он в Баден-Бадене играл лешего в домашнем спектакле у мадемуазель Виардо и как некоторые из зрителей смотрели на него с недоумением. А мы знали, что он сам написал пьесу, вроде оперетки, для этого спектакля, и знали, что русские за границей, да и в России, были недовольны, что он исполнял шутовскую роль для забавы мадемуазель Виардо, и нам всем сделалось неловко. В своем рассказе он точно старался оправдаться…

– А вы как относились к его роману? – поинтересовался я, прекрасно понимая, что самым наглейшим образом лезу не в свои дела.

– Тургенев всерьез нас уверял, что Полина – колдунья. – Софья Андреевна развела руками. – Он порой пытался от нее сбежать, влюблялся, но если женщина отвечала ему взаимностью – тут же убегал, бросал ее. Так он и Машу обидел…

– Машу?

– Марию Николаевну, Левочкину сестру, ту, что теперь в Шамордино. К ней Левочка ездил… Ну почему он там не остался?! – Лицо ее горестно исказилось.

– Вы рассказывали про Тургенева, – напомнил я. Роман знаменитого писателя в стиле Захер-Мазоха не оставлял меня равнодушным, и в то же время эта тема напрямую не касалась внутрисемейных отношений Толстых.

– Ах да… Это из-за него Маша ушла от мужа, – продолжила Софья Андреевна. – Хотя ее муж был невозможен. Он изменял ей даже с домашними кормилицами, горничными… – Она понизила голос и прошептала: – На чердаке в Покровском найдены были скелетцы, один-два новорожденных. Не знаю, сколько бы она еще терпела, а тут решилась! Но Тургенев, узнав, что Маша свободна, тут же уехал к своей Полине… Лева был очень сердит, даже называл его дрянью. А сплетничали, что это он с нее написал свою Анну Каренину…

– Боже мой! Об этом я и не слышал… Простите, это не мое дело…

– Да какое уж тут. Сама ведь разоткровенничалась. Но пойдемте все же навстречу Тане.

– Софья Андреевна, – признался я, – дело в том, что я беспокоюсь не только за Ваше здоровье, тут в Астапово сейчас полно газетчиков, они высматривают из-за забора, делают фотографические снимки.

– Уже темно! – возразила она. – Не получится сделать снимок.

– А фосфорная вспышка на что? – напомнил я.