Либгерик

Бурят с коричневым широким носом вздохнул шумно, кивнул. Спрашивает: зачем красного паучка с восемью ножками поймать надо? Я думаю, вспоминаю, что мне рассказывала энекэ Катэ. Как заболеешь, говорю, то и лови паучка красного. Он: а дальше? Прижать две ножки, отвечаю, попросить отдать душу. Тот отдаст, убежит, оставив две ножки. Он спрашивает: и все? А я не помню, забыл совсем. Что же дальше, энекэ? – мысленно обращаюсь к бабушке. И вдруг гляжу, тот бурят нечаянно челюстью двигает. И я отвечаю: съесть! Он: ага! А сказать? Я совсем забыл. И он тогда подсказал: паук – отец мой, мать моя, бабушка моя, дедушка мой. Да, точно! Вспомнил! – крикнул я. Он кивнул, вздохнул и отпер дверь. Лодку, говорит, я себе беру как плату. Да и не сможешь ты на ней до соленого моря подняться. А как поедет рабочая чомка, я вас посажу. Доедешь до вокзала, а там пересядешь. И точно, стучит эта чомка, рабочий такой поезд, бурят его флажком тормозит, просит нас взять. Подсаживает старика, я сам забираюсь. И едем мы. Гляжу, к большому вокзалу подъезжаем. Машинист тормозит, и мы с дедушкой шагаем к вокзалу, я его поддерживаю, озираюсь. Кругом люди. А на нас никто не смотрит. Садимся на лавочке. Тут одна девочка нас замечает, такая с косичками, в синем платьице. Глядит во все глаза, даже перестает есть мороженое. Тянет за руку папу в шляпе и клетчатом костюмчике. Тот оглядывается, что-то бормочет. Тогда девочка идет к нам одна. С мороженого у нее падают сладкие капли: кап, кап, кап… Она подходит, глядит то на меня, то на дедушку. Вдруг протягивает мороженое. Амака ничего не говорит, не двигается. Только тоже на нее смотрит. А она все тянет мороженое. И тут: черно-серый вихрь перед нами! Ворона пролетела, схватила мороженое. Девочка рот так и разинула. А я засмеялся. Крикнул вороне вдогонку: кук! кук! Девочка заплакала и побежала к папе. Да тут поезд стучит. Не наш ли? Пошли мы к вагонам. Проводница в синей форме глядит ясными глазами. Говорю, нам с дедушкой надо к соленому морю. К какому? – спрашивает с улыбкой. Да к такому, где киты прыгают. Она смеется. Наверное, говорит, к Охотскому. Наш поезд туда и едет. Давайте ваши билеты. Я ей говорю, хунат, гудей неннени, нет у нас билетов. Она губки сложила, смотрит удивленно. Что такое вы говорите? Девушка, красавица-весна, я повторяю, нету у нас билетов. Гу-дей нен… – она повторяет. Гудей неннени, подсказываю. Красавица-весна. На каком же это наречии? – спрашивает. На эвенкийском. Так вы эвенки? Да, отвечаю. А вы, говорю, девушка-весна, как песня. Она: ой, я никогда не слышала ваших песен, спойте. Ну, я подумал, повспоминал, что пела энекэ, и сам запел такую песню:

Аксинья, желанная мне!

На мой лосиный кумаланКогда сядешь?Аксинья, желанная мне!

Когда же сядешь?Аксинья, желанная мне!

Сюда приближайся как госпожа!На мой лосиный кумаланСадись, садись.

Подойдя, сядьНа расстеленный лосиныйКумалан мой,Аксинья, желанная мне!