Лигейя

   Во тьмѣ безутѣшной -- блистающій праздникъ,         Огнями волшебный театръ озаренъ!    Сидятъ серафимы, въ покровахъ, и плачутъ,         И каждый печалью глубокой смущенъ,    Трепещутъ крылами и смотрятъ на сцену,         Надежда и ужасъ проходятъ какъ сонъ,    И звуки оркестра въ тревогѣ вздыхаютъ,         Заоблачной музыки слышится стонъ.

   Имѣя подобіе Господа Бога,         Снуютъ скоморохи туда и сюда;    Ничтожныя куклы приходятъ, уходятъ,         О чемъ-то бормочутъ, ворчатъ иногда,    Надъ ними нависли огромныя тѣни,         Со сцены они не уйдутъ никуда,    И крыльями Кондора вѣютъ безшумно,         Съ тѣхъ крыльевъ незримо слетаетъ Бѣда!    Мишурныя лица! -- Но знаешь, ты знаешь,

        Причудливой пьесѣ забвенія нѣтъ!    Безумцы за Призракомъ гопятся жадно,         Но Призракъ скользитъ, какъ блуждающій свѣтъ;    Бѣжитъ онъ по кругу, чтобъ снова вернуться         Въ исходную точку, въ святилище бѣдъ;    И много Безумія въ драмѣ ужасной,         И Грѣхъ -- въ ней завязка, и счастья въ ней нѣтъ!    Но что это тамъ? Между гаэровъ пестрыхъ

        Какая то красная форма ползетъ    Оттуда, гдѣ сцена окутана мракомъ!         То червь,-- скоморохамъ онъ гибель несетъ.    Онъ корчится! -- корчится! -- гнусною пастью         Испуганныхъ гаэровъ алчно грызетъ,    И ангелы стонутъ, и червь искаженный         Багряную кровь ненасытно сосетъ.    Потухло -- потухло -- померкло сіянье!         Надъ каждой фигурой, дрожащей, нѣмой,

   Какъ саванъ зловѣщій, крутится завѣса,         И падаетъ внизъ, какъ порывъ грозовой --    И ангелы, съ мѣстъ поднимаясь, блѣднѣютъ,         Они утверждаютъ, объятые тьмой,    Что этатрагедія "Жизнью" зовется,         Что Червь Побѣдитель -- той драмы герой!

   "О, Боже мой", почти вскрикнула Лигейя, быстро вставая и судорожно простирая руки вверхъ,-- "О, Боже мой, о, Небесный Отецъ мой! неужели все это неизбѣжно? неужели этотъ побѣдитель не будетъ когда-нибудь побѣжденъ? Неужели мы не часть и не частица существа Твоего? Кто -- кто знаетъ тайны воли и ея могущества? Человѣкъ не уступилъ бы и ангеламъ, даже и передъ смертью не склонился бы, если-бъ не была у него слабая воля".

   И потомъ, какъ бы истощенная этой вспышкой, она безсильно опустила свои блѣдныя руки и торжественно вернулась на свое смертное ложе. И когда замирали ея послѣдніе вздохи, на губахъ ея затрепеталъ неясный шопотъ. Я приникъ въ ней и опять услыхалъ заключительныя слова отрывка изъ Глэнвилля: -- "И не уступилъ бы человѣкъ ангеламъ, даже и передъ смертью не склонился бы, если бъ не была у него слабая воля!"