Лионель Линкольн, или Осада Бостона

— И какъ же я былъ за это наказанъ, Сесиль! Ночь безумія! Потомъ — утро раскаянія! Я тутъ еще сильне почувствовадъ, какіе узы насъ связыкаютъ… Если только мое безуміе не разорвало ихъ навсегда…

— Я поняла васъ теперь, легкомысленный человкъ, и постараюсь опутать васъ такими стями, какія только можетъ сплести для мужчины женщина. Ліонель, если вы меня вправду любите, какъ я готова врить, то забудемте прошлое. Не будемте его вспоминать. Я не хочу спрашивать у васъ никакихъ объясненій. Васъ обманули, и по вашимъ глазамъ я вижу, что вы теперь опомнились. Поговоримъ о васъ самихъ. Почему васъ сторожатъ здсь скоре, какъ преступника, чмъ какъ королевскаго офицера?

— Дйствительно, я нахожусь подъ усиленнымъ присмотромъ.

— Какъ бы попали къ нимъ во власть? Какъ они смють злоупотреблять до такой степени своимъ преимуществомъ?

— Это очень понятно. Разсчитывая, что вьюга… Помните, какая это была ужасная ночь, когда мы внчались, Сесили?..

— Ужасная! — воскликнула она, вздрагивая.

Вслдъ затмъ она сейчасъ же улыбнулась, какъ бы отбрасывая всякій страхъ и всякую заботу, и прибавила:

— Но только я уже больше не врю ни въ какія предзнаменованія, Ленкольнъ. Если предзнаменованіе и было, то оно уже исполнилось. Я не знаю, придаете ли вы, Ліонель, вообще какую-нибудь цну благословенію души, готовящеіся покинуть тло, но только для меня служитъ большимъ утшеніемъ, что моя бабушка благословила передъ смертью нашъ съ вами неожиданный союзъ.

Не обращая вниманія на то, что Сесиль положила ему на плечо свою руку, онъ вдругъ отодвинулся съ сумрачнымъ видомъ и сталъ ходить до комнат.

— Сесиль, — сказалъ онъ, — я васъ люблю, какъ только можно любить, и охотно готовъ предать ьсе забвенію. Но я не кончилъ своего разсказа. Вы помните, какая была вьюга. Никто бы не ршился тогда выйти изъ дома безъ крайней необходимости. Я задумалъ этимъ воспользоваться и вышелъ изъ города съ парламентерскимъ флагомъ, которымъ разршалось пользоваться Джобу Прэю. Въ своемъ нетерпніи мы увлеклись и зашли черезчуръ далеко. Я, — надо вамъ сказать, Сесиль, — былъ не одинъ.

— Я это знаю, знаю! — воскликнула она, съ трудомъ переводя духъ. — Ну, хорошо: вы зашли черезчуръ далеко?…

— И наткнулись на пикетъ, который не пожелалъ принять королевскаго офицера за юродиваго. Обо всемъ объ этомъ мы забыли… Врьте, дорогая Сесидь: у меня и въ мысляхъ не было васъ покидать. Но сцена, очевидцемъ которой мн пришлось быть… и другія причины… Право, я не такъ ужъ виновенъ…

— Да разв я когда-нибудь сомнвалась въ этомъ, Ліонель? — сказала Сесиль, красня отъ волненія и отъ стыдливаго чувства. — Неужели я бы забыла свое положеніе, свой полъ, свои трауръ и пришла бы сюда, если бы считала васъ человковъ недостойнымъ? Я и не дуиала васъ ни въ чемъ упрекать. Я ваша жена, Ліонелъ, и сочла своей обязанностью быть съ вами въ тотъ моментъ, когда вамъ оообенно необходимо, быть можетъ, женское сочувствіе и женская ласка. Я дала свой обтъ передъ Господнимъ алтаремъ. Могла ли я колебаться выполнить его только потому, что на меня стали бы глядть глаза мужчинъ?

— Нтъ, я сойду съ ума, я лишусь разсудка! — вскричалъ Ліонель, начиная опять ходить огромными шагами по комнат. — Мн временами кажется, что проклятіе, разразившееся надъ отцомъ, готово пасть и на сына!

— Ліонель! — кротко сказала Сесиль. — Такъ ли вы длаете меня счастливой? Такъ ли вы принимаете доврчивую двушку, которая отдала вамъ въ руки все свое счастье? Но я знаю, вы опомнитесь и будете справедливе ко мн относиться. И вол Божіей не будете боле противиться. Васъ, вроятно, подозрвають въ томъ, что вы явились въ американскій лагерь съ преступной цлью? Нетрудно будетъ убдить американскихъ вождей, что вы на такую низость не свособны.

— Трудно обмануть бдительноеть тхъ, кто сражается за великое дло свободы! — произнесъ спокойный голосъ Ральфа, неожиданно появившагося въ комнат. — Маіоръ Линкольнъ слишкомъ долго слдовалъ совтамъ тирановъ и рабовъ и забывалъ о своей родной стран. Если онъ хочетъ спастись, то пусть откроетъ свои глаза и вернется на правый путь, пока еще онъ можетъ сдлать это съ честью и достоинствомъ.

— Съ честью и достоинствомъ! — повторилъ Ліонели съ нескрываемымъ презрніемъ и снова началъ взволнованно бгать по комнат взадъ и впередъ. Сесиль опустилась на стулъ, наклонила внизъ голову и уткнулась лицомъ въ свою муфту, какъ бы желая не видть того, что, по ея ожиданію, должно было произойти.

Наступившее минутное молчаніе было нарушено шумомъ и голосами въ сняхъ, потомъ растворилась дверь, и вошелъ Меритонъ. Сесиль вздрогнула, быстро встала съ мста и воскликнула съ какой-то даже неистовой торопливостью:

— Не сюда! Не сюда! Уходите! Ради Бога, уйдите отсюда!

Лакей колебался. Но когда онъ увидалъ своего господина, привязанность взяла верхъ надъ почтительностью.