Лишь одна музыка

Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

Еще широкий жест и разлитое вино.

— Эй, Майкл, держись, я не хочу тебя расстроить дважды за вечер.

На мгновение я отвожу глаза.

— Ты эгоистичная скотина, — вдруг говорит Пирс.

Я ничего не отвечаю. Как я их подвел! Если «Искусство фуги» не получится, простит ли меня когда-нибудь Эллен?

— Место по-прежнему свободно. По-прежнему свободно, — говорит он. — Но недолго. Мы не можем бесконечно играть с временной второй скрипкой. И мы не можем их всех держать в подвешенном состоянии. Это нечестно.

— Ну да.

— Мы должны решить до конца января.

— Да. Ну…

— Майкл, скажи мне одну вещь: это ведь только «Искусство фуги»? В смысле: не то что ты совсем не можешь играть?

— Я не знаю. Правда не знаю, что это. Я сам бы хотел понять. Мои шесть лет с вами всеми я не променял бы ни на что. Когда я тебя увидел здесь сегодня, я хотел уйти. Я знал, что мне не избежать этого разговора, но теперь мы все обсудили. Пожалуйста, Пирс, давай перейдем к чему-нибудь еще.

Он спокойно смотрит на меня.

— Ну хорошо. Сын Билли заболел менингитом несколько недель назад.

— Как? Джанго? Менингитом?

Пирс кивает.

— О нет, я не могу поверить. Ему… как он?

— Ты так долго никого не видел, как ты узнаешь, чему верить, чему нет? Но да, все хорошо. Все менялось со дня на день — то совершенно здоров, то на грани смерти. Билли и Лидия были в полном ужасе. До сих пор не пришли в себя. Но поросенок снова в полном здравии, будто ничего и не было.

— Пирс, я пойду. Мне надо прогуляться, подышать воздухом. Я не думаю, что могу выдержать сейчас рождественские гимны.

— А кто может?

— Я — эгоистичная скотина.

— Эгоистичная? Почему? — Пирс делает вид, что искренне удивлен. Но ведь он только что ровно так меня и назвал.

— Не знаю, — говорю я. — В любом случае думаю, с меня достаточно трагедий. А как вообще Билли? Помимо этого?

— Помимо этого, миссис Линкольн, как вам понравилась пьеса?[108]

— Ну, Пирс!

— Ладно, он таки навязал нам свое сочинение.

— О, и что?

— Ну, ты так и не узнаешь что, пока не вернешься. Или надо сказать «если не вернешься»? — Пирс цинично меряет меня взглядом. — Если подумать, может, это как раз и расхолаживает.

Я смеюсь.

— Я… ну, я скучаю по всем вам. Даже скучаю по нашему прилипчивому поклоннику. Когда ваш следующий концерт? Нет, не следующий, я в Рочдейле до тридцатого, следующий после того?

— Второго января — «Комната Пёрселла». Но разве не тридцатого будет…

— Да.

— Так что? Ты не собираешься ее слушать?

— Нет.

— А что в Рочдейле тридцатого?

— Ничего.

— Да уж, видимо, шести лет недостаточно, чтобы кого-то понять, — говорит Пирс, глядя на меня с беспокойной заботой.

8.31

Шелест, шелест, ветер в тополях, будто гудит электричество. Лебеди шипят на меня. Они плавают между льдинами в Круглом пруду, и небо синее, как летом.

Куски льда — матовые и прозрачные, ветер гонит их к южному берегу. Они наползают друг на друга, мягко уступают, освобождаются. Накапливаясь на берегу в семь слоев толщиной, они лежат прозрачные, как стекло, скрипят и движутся вместе с водой под ветром.

Нет, не как несмазанная дверь; скорее, как бывалое судно. Тоже не так, не совсем так. Если бы я не видел эти поверхности, что бы я думал про их звуки? Скрип, разрыв, трение, скольжение, хруст, вздохи: я такого никогда раньше не слышал. Мягкий звук, легкий, задушевный.

На этом месте я узнал, что она не слышит. Я отламываю кусочек льда, он тает на моей ладони. Я встретил ее зимой и потерял ее до прихода зимы.

Нет, в тот день меня не будет здесь в звуковой доступности.

Лед шевелится, будто кожа на морщинистой поверхности пруда, и лебеди чуть колышутся на зимней воде.

8.32

И снова я еду на север с вокзала Юстон.

Бо`льшую часть дороги сплю. Ехать мне до конечной станции.

Холодное утро за три дня до Рождества. День в Манчестере, чтобы навестить любимые места и вечером уехать в Рочдейл.

Я возвращаю ноты в библиотеку. Закрываю глаза, когда слепой, стуча тростью, огибает стену.

В соборе я глажу зверей, вырезанных на обратной стороне откидных сидений, — драконов и единорогов.

Я стою возле большого полированного мраморного камня рядом с «Бриджуотер-холлом» и смотрю на запруду канала внизу.

Что держит меня в Лондоне? Почему бы не вернуться домой?

Нет ничего близкого моему сердцу, что держало бы меня в Лондоне. Все, кто меня любит, умерли или очень старые. Отец и тетя Джоан в Рочдейле. Я уехал в Манчестер перед колледжем. Даже если в моей речи только изредка слышны следы ланкаширского акцента, именно здесь мои уши чувствуют себя дома; с Бейкупом, Тодморденом и другими названиями, что так коверкают чужаки.

Если бы я жил в Манчестере, или в Лидсе, или даже в Шеффилде, я мог бы приезжать и быть с ними хоть раз в месяц или даже чаще, а не максимум три-четыре раза в году. Я могу продать мою квартиру и купить здесь что-нибудь подешевле. Но тогда почему бы не жить в самом Рочдейле, с болотами вокруг, без парковой полиции, запрещающей ходить, петь, кричать от радости или горя, трогать камни, кормить жаворонков рождественским пудингом?