Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Эту историю следует воспринимать как предостережение о темной стороне арт-рынка. Коммерция восторжествовала над вдохновением художника: если искусство может продаваться, оно может и уничтожать.

После всевозможных персонажей, связанных с нечистой силой и рынками, Гоголь наконец создал в «Мертвых душах» совершенный образ демонического покупателя. Чичиков разъезжает по России, совершая нечестивые сделки, и все помещики, у которых он пытается купить мертвые души, даже если им нечего продать, вовлекаются в процесс торговли, а их земли превращаются во временные ярмарочные лавки. Коробочка, говорящая на смеси русского и украинского, воспринимает происходящее наиболее буквально:

«Да как же уступить их?»

«Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги».

«Да как же, я, право, в толк-то не возьму? Нешто хочешь ты их откапывать из земли?» [Гоголь 1937–1952, 6: 51].

Если души и могут быть объектом купли-продажи, то куда менее привлекательным по сравнению с теми товарами, которые Коробочка обычно продает купцам: «Право, я всё не приберу, как мне быть; лучше я вам пеньку продам» [Гоголь 1937–1952, 6: 54]. Коробочка, фамилия которой многое говорит русскому читателю, в конце концов продает Чичикову нескольких своих мертвых крестьян, после того как он обещает купить у нее и другие товары.

В главе про Плюшкина у Гоголя проскальзывает архетипический образ скупого еврея-торговца: «“А сколько бы вы дали?” – спросил Плюшкин и сам ожидовел; руки его задрожали, как ртуть» [Гоголь 1937–1952, 6: 128]. Поместья, которые посещает Чичиков во время своей одиссеи, образуют коммерческий пейзаж сельской России – огромный, многоголосый и приводимый в движение экономикой. Плюшкин, торгуясь, может «ожидоветь». Коробочка вставляет в русскую речь украинские восклицания. И хотя странствия Чичикова ни разу не заводят его на настоящий рынок, частица рынка присутствует в каждом персонаже «Мертвых душ», и наиболее ярко это представлено в образе Ноздрева.

Если ему на ярмарке посчастливилось напасть на простака и обыграть его, он накупал кучу всего, что прежде попадалось ему на глаза в лавках: хомутов, курительных свечек, платков для няньки, жеребца, изюму, серебряный рукомойник, голландского холста, крупичатой муки, табаку, пистолетов, селедок, картин, точильный инструмент, горшков, сапогов, фаянсовую посуду – насколько хватало денег [Гоголь 1937–1952, 6: 71–72].

Именно хаотичный Ноздрев в итоге и становится причиной того, что замыслы Чичикова расстраиваются. Ноздрев не просто напоминает нам о ярмарке, он сам и есть ярмарка. Список вещей, которые его окружают, превосходит даже перечень товаров, описанных в «Сорочинской ярмарке», и, как и на рынке, они представляют собой набор самых разнородных предметов. Азартный и всегда готовый продать или поставить на кон свое имущество Ноздрев, олицетворяющий собой карнавальный хаос, впоследствии разоблачит Чичикова, рассказав людям о его странных коммерческих планах. Такое срывание маски лишний раз доказывает, что Ноздрев выполняет у Гоголя ту же функцию, что и сама ярмарка: своими проделками и предложениями о сделках он сбивает с толку любого, кто попадает в его орбиту, и в конце концов выставляет на всеобщее обозрение скрытый под внешней благопристойностью хаос[134].

Разъезжая по России и торгуясь с помещиками за их умерших крестьян, Чичиков интересуется тем, включены ли они в ревизскую сказку (подушную перепись). Это каламбур, намекающий нам о творчестве самого Гоголя, особенно о «Ревизоре». Собираемые Чичиковым души, подобно гоголевским персонажам, составляют его собственную «ревизскую сказку». Чичиков соревнуется (с чиновниками, ответственными за проведение переписи, или с Гоголем) за право первым записать на бумагу имя персонажа. Его список крестьянских имен – это не подвергаемое сомнению доказательство того, что он преуспел в накоплении бессмысленного капитала. Сходство между жадностью Чичикова и собственными претензиями на литературное превосходство поставило перед Гоголем неразрешимый парадокс. Собрав в своем романе множество душ, Гоголь, как Чартков, поддался разрушительным импульсам и сжег вторую часть «Мертвых душ» незадолго до того, как слечь в постель и умереть от истощения в 1852 году.