Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Белинский, разумеется, рассуждает с позиции русского читателя, не беря в расчет растущее число грамотных украинцев, заинтересованных в чтении книг на своем родном языке. В литературных салонах Петербурга «Энеида» Котляревского ценилась как экзотическая диковинка, но, в отличие от травестийной поэмы Котляревского и гоголевских «Вечеров…», написанных по-русски и стилизованных под простую украинскую речь, украиноязычные повести Квитки – это истории про реальных украинцев и для них[159]. Несомненно, для того чтобы найти собственный голос, Квитка нуждался как в коммерческом пейзаже Гоголя, так и в языке Котляревского. Мало того, с учетом уровня грамотности среди украинских крестьян и печальной ситуации с книгопечатанием на Украине Квитка сознавал, что его читателями будут в основном городские жители[160]. Опыт, приобретенный писателем в журналистике и театральном деле, безусловно, помог ему добиться успеха у его целевой аудитории – посетителей украинской ярмарки. Особенно популярными оказались его сентиментальные повести, в первую очередь «Маруся».

«Маруся» – это повесть о молодых влюбленных: классической чернобровой героине и красивом, но бедном сироте Василе. Рассказ об их любви, чувстве вины (из-за добрачного секса) и смерти сопровождается живым описанием сцен украинского быта. Эта повесть не подверглась цензуре, хотя в ней присутствует и политическая повестка: Василя забирают в рекруты, Маруся заболевает, дожидаясь его, и умирает прежде, чем он успевает вернуться из армии. Василь уходит в монастырь и скоро тоже умирает. За сентиментальным занавесом, наброшенным Квиткой на этот текст, скрывается политическое заявление об украинской бесправности, которое не ускользает от внимания читателя[161].

Написанная скорее в сентиментальном, чем в фольклорном жанре «Маруся» лишена каких бы то ни было следов котляревщины или травестии. Соответственно, там практически отсутствуют сцены на рынке, за исключением одной-единственной, где Маруся встречает Василя и от полноты своего чувства начинает запинаться: «Только и надо купить матери… огниво на трубку… а отцу красных… ниток… для вышивания платков… да говядины на Петров пост» («тільки й треба купити матері… кресало на люльку… а батькові… ниток красних… на мережки до хусток… та яловичини… на петрівку») [Квітка 1982:62]. Разумеется, хотя Квитка и воздерживается от использования комических архетипов «Энеиды» Котляревского или «Вечеров…» Гоголя, его повесть со всеми ее описаниями украинского быта и традиций была полна гипербол, характерных для сентиментализма. Так, Маруся, как и гоголевская Параска, является идеальной украинской красавицей:

Высокая, пряменькая, как стрелочка, черноволосая, глазки, как терновые ягодки, черные брови, как на шнурочку, личиком румяная, как роза, что в панских садах цветет, носик себе пряменький с небольшим горбиком, а губки, как цветочки расцветают, а между ними зубки, точно как жерновки, как одна, на ниточке снизаны [Квітка 1982: 46][162].

Детали, которыми Квитка украшает свое, в общем-то, шаблонное описание, относятся к повседневному украинскому быту. Так, рассказывая о том, во что Маруся была одета, он словно продает свой текст специфической группе читателей – женщинам, которые часто бывают на украинских рынках и знают толк в ягодах, розах, жемчуге и хороших тканях: «Рубашка на ней всегда беленькая, тоненькая, сама пряла и пышные рукава сама вышивала красными нитками. Плахта (род юбки) на ней картатская, полосатая, еще материнская приданая, теперь уже таких и не делают» [Квітка 1982: 46].

Квитка утверждал, что проверял реакцию обывателей на свою повесть, читая «Марусю» вслух торговцам на рынке. В письме от 4 октября 1839 года к своему другу и коллеге П. А. Плетневу он писал:

Видя своих Марусь, читаемых нашими добрыми земляками за прилавками при продаже перцу, табаку и проч., читаемых по хатам, в кругу семейств в городе и селениях, имев депутацию с благодарностью, что пишу по-нашему… я рассудил написать для этого класса людей что-нибудь назидательное [Вербицька 1957: 77][163].