Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

В «Солдатском портрете» Кузьма, как и гоголевский Вакула, использует свое мастерство художника для того, чтобы создать образ страшного солдата, хотя мог бы изобразить что-то прекрасное. Москаль Кузьмы, возможно, не так страшен, как Вакулин черт, но зато куда реалистичнее. Этот портрет не просто выходит за пределы реальности, он проникает в реальность ярмарки. Схожим образом Квитка эстетизирует приземленность и обыденность коммерческого пейзажа. Поместив реальные коллоквиализмы, товары и шумную ярмарочную толпу в повествование об искусстве и обмане, Квитка поставил перед читателем эстетический парадокс. Там, где русскоязычные писатели, такие как Гоголь, создавали для русского читателя искусственную украинскую реальность, Квитка, знаток подлинного украинского языка и быта, предлагал нечто, что было гораздо ближе к реальности. Однако из его повести следовало, что художник может использовать реализм для того, чтобы маскировать правду и манипулировать своей аудиторией.

Инфернальные москали

Как писал Бергсон, «ниже искусства стоит искусственность» [Бергсон 1999: 1319]. Нарисованный солдат Кузьмы является предметом искусства, но при этом он еще и символизирует искусственность государственной власти. В конце концов бессильным оказывается не изображение на холсте, а закон, который за ним стоит. Проводится грань между «нашим» и тем, что принадлежит москалю. Явдоха обращается к портрету с просьбой убрать москаля от прилавков местных торговцев. Но и сам русский солдат является отпугивающим покупателей нежеланным чужаком (возможно, даже недобрым предзнаменованием) на украинской ярмарке.

Еще более выпукло темная сторона москалей показана в «Перекати-поле» («Перекотиполе») – другой украинской повести Квитки, где речь идет о Божественной справедливости. В этой трагической истории два соседа – коварный Денис и честный Трофим – возвращаются домой с ярмарки. Денис узнает, что Трофим заработал на ярмарке денег, и убивает его. Даже в начале повести читатель видит на лице Дениса каинову печать, так как тот «не один десяток научил парубков московские песни петь» и «плюется через губу по-московски» («не одно-десять навчив парубків пісень співати московських», «плюне через губу по-московськи»)[168] [Квітка 1968, 3: 458]. Персонаж, который перенимает русские обычаи и демонстрирует присущее русским презрение к украинцам, сразу воспринимается как злодей.

«Перекати-поле» нельзя отнести к котляревщине, и там нет и следа того комического автоматизма, который мы находим в «Солдатском портрете», несмотря на то что в этом тексте тоже присутствует поездка на ярмарку и обратно[169]. Если в «Солдатском портрете» неодушевленные предметы создают комический эффект, то здесь ярмарка является лишь точкой отсчета, с которой начинается роковое путешествие украинца и русского. Квитка дает очень беглое описание ярмарки, уделяя основное внимание трагическому возвращению героев домой. Перекати-поле, единственный свидетель преступления Дениса, символизирует Божье всеведение, которое настигает злодея в конце повести и вынуждает его сознаться в убийстве [Квітка 1968,3:480]. Важно отметить, что в ранней редакции «Перекати-поля» ярмарка была описана намного детальней. Однако для того, чтобы сохранить трагическую тональность повествования, Квитка убрал из него этот длинный кусок и вставил его затем в повесть «Ярмарка» (1840)[170].

Ярмарка

«Ярмарка» – это история о провинциальных помещиках, для которых коммерческий пейзаж служит редким городским развлечением. Главные герои напоминают персонажей гоголевской «Сорочинской ярмарки»: жена, которая любит скупать все подряд и сует свой нос во все дела; муж – плохой коммерсант; две их дочери на выданье и юный сын (трикстер). Название повести Квитки и мотив сватовства также отсылают читателя к более раннему произведению Гоголя. Тематически это произведение напоминает и о стихотворении Некрашевича «Ярмарка» («Ярмарок», 1790), которое некоторые исследователи называют первым стихотворным текстом на современном украинском языке. Стихотворение Некрашевича представляет собой диалог между двумя крестьянами, Хвилоном и Хвесько, которые торгуются из-за волов. Обсудив достоинства животных и свои финансовые возможности, Хвесько заходит с козырей – предлагает поженить их детей: «Если согласишься, то и будем сватами, / Пусть наши семьи вместе прирастают потомством» («Коли каеш, дак кай, та й будем сватами, / Нехай-таки ще родні прибуде між нами») [Некрашевич 1929: 9-10]. В этом стихотворении Некрашевич и сам демонстрирует богатство своего лексикона, и намекает на то, что успешный торговец должен мастерски владеть словом[171].