Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Возможно, «Куча» следует литургической традиции в том, что касается тональности повествования, однако речь в ней идет прежде всего о происходящих на Украине трансформационных процессах, и особенно о взаимоотношениях в штетле между євреями и украинцами. Сцена бойни, описанная в поэме со всеми натуралистическими деталями, служит Маркишу для того, чтобы синекдохически связать жертвы погрома с товарами и заключаемыми на рынке сделками. Рынок, где покупают и продают одежду, продукты и части человеческих тел, является идеальной рамкой для полотна, на котором изображена фрагментация бога и людей. Неестественно пустой город похож на «перевернутую телегу в пустом болоте» («Vi in a zump a leydiker an iberkerter vogn») [Markish 1922: sec. 3]. Эта перевернутая телега напоминает о сломанном возе из «Сорочинской ярмарки» Гоголя: «Ломается воз, звенит железо, гремят сбрасываемые на землю доски» [Гоголь 1937–1952,1:115]. Коммерческий пейзаж, дающий нам возможность для таких интертекстуальных сопоставлений, позволяет наложить друг на друга эти тревожные образы. И словно для того, чтобы призвать литературные рынки прошлого, Маркиш пишет в следующих строках: «О, только бы кто-нибудь вернулся сюда с чем-то, только бы кто-нибудь пришел что-то сказать» [Markish 1922: sec. 3].

Связь между потерянными словами и утраченным товаром – это мостик между миром духовным и миром коммерции. Поэтический голос произносит слова молитвы, но потом вновь сбивается на базарную речь: «О мои перемоченные распростертые руки, десять раз обесчещенные – на тебе! на тебе!» («o mayne oysgedavnte gevendte hent / geshendt in tsentn – / na dir, na dir!») [Markish 1922: sec. 3]. «Перемоченные» руки означают здесь, что молитва окончена. Эти руки становятся частью странной сделки, видимо, с Богом, которому даются инструкции, как с ними обращаться: «И береги их, и облизывай, словно пес, их расцарапанную кожу и гнойные раны, я обещаю их тебе!» («ип tsertl zey, un lek zey, vi a hunt/ oyffel tsekretsikter – an eyterdike vund, / ikh bin zey dir menander!») [Markish 1922: sec. 3].

Как убедительно показал Сет Волиц, Маркиш прибегает к традиционной литургической форме отчасти для того, чтобы еще сильнее продемонстрировать свой модернистский разрыв с этим каноном [Wolitz 1987]. Нарратор продолжает свой разговор с Богом: «Я построил для тебя в центре рыночной площади новую молельню, Боже, / черную кучу» («ikh hob dir ufgeshtelt in mitn mark a nayem mishkn, Got, / a shvartse kupe») [Markish 1922: sec. 3]. Этот образ кучи чрезвычайно похож на «памятник красному мясу» из пьесы Маяковского 1913 года «Владимир Маяковский. Трагедия», который воздвигается там, «где за святость распяли пророка» [Маяковский 1955–1961:162]. Маркиш заново населяет опустевший рынок изрубленными телами из кучи – нового Ковчега Завета, покрытой грязью телегой со спящими пассажирами и новыми словами. Это заполнение пустоты базируется на памяти о нормальном рыночном пейзаже, где у товаров есть своя цена и где вещи часто ломаются и продаются по частям. Маркиш, показывая фрагментированные объекты, создает абстрактную картину штетла: этот художественный метод роднит его с Элем Лисицким и Казимиром Малевичем[282]. Такая же трансформация происходит и с языком: литургическое повествование смешивается с речью базарных торговцев, и за счет этого возникает кощунственная комбинация торга и молитвы. Здесь можно вновь вспомнить пьесу Маяковского, где «тысячелетний старик» видит в рассказчике «замученный крик», распятый «на кресте из смеха» [Маяковский 1955–1961:156]. Также и голосам из «Кучи» придана грубая телесность: они представляют собой жертвоприношение во славу новой, все еще не окрепшей эпохи.

Сочетание иудаизма и христианства начинается в «Куче» с физического насилия и завершается новым заветом (или «обещанием»). В диалоге, отсылающем к истории о предательстве Христа Иудой, груда мертвых тел выставляется на продажу:

Давай, перекрестись и пересчитай их!Шекель за голову, шекель за голову,и сбрасывай их, сбрасывай,как всегда,я обещаю их тебе,я обещаю их тебе!..

Nem, tselem iber zikh un tseyl zey oys!A shekel fun a kop, a shekel fun a kop,un shtoys zey, shtoysvi shtendik op,ikh bin zey dir menander,ikh bin zey dir menander!..

[Markish 1922: sec. 3].