Литерный А. Спектакль в императорском поезде

Савинков. Вот видите, я вам нравлюсь. Послушайте, Эмма, или всё-таки лучше Аюбовь — буду вас так называть — я скоро приду к власти. Я уже близок к власти и скоро схвачу её за шиворот. Тогда я переверну мир. Я стану во главе великой России, я сокрушу наших врагов, немцев, кайзеров, мировую нечисть. Все царства земные покорятся мне, а я сгребу их в эти ладони и швырну к вашим ногам… Мы полетим с вами на аэроплане, и вы увидите весь мир у своих ног. Петербург, Париж, Лондон, звёздное небо… Только мы и звёзды! Меня скоро назначат военным министром.

Эмма-Любовь. Ах вон что! Вот почему вы в таких приподнятых чувствах.

Савинков. Да. Но это не отменяет того, что я вам сказал. Положение наше шатко, но я надеюсь на свою судьбу. Я сейчас даже физически ощущаю силу, которая поднимает меня над землёй, несёт меня к высшей власти… Любовь, я вас никуда не отпущу! Официант! Неси, голубчик, шампанское! Вы знаете, Любовь, здесь, невзирая на запреты, подают шампанское — в бутылках с лимонадными этикетками. Забавно, не правда ли?

Эмма-Любовь. Чего вы от меня хотите?

Савинков. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне! (Страстный и долгий поцелуй.)

Эмма-Любовь. А как же шампанское?

Савинков. Теперь нам есть за что выпить. (Пьют.)

Эмма-Любовь. Ещё!

Савинков. За будущее!

Он и она выходят с бокалами на передний план. Ресторанный кабинет за их спинами темнеет.

Эмма-Любовь. Как это всё не вовремя получилось. Я теперь буду спутницей Бориса во всех его неудачах, метаниях, в бесконечном беге революции. Никакой власти, никаких звёзд, а только переезжать, скрываться… Погоня, страх, жизнь по поддельным документам, нелепость эмиграции… Удивительно, но муж мой, этот чудак, будет сопровождать нас — из преданности мне и Борису или надеясь отомстить? — будет сопровождать нас до самого конца. А конец настанет через шесть лет: нелегальный переход через границу в Советскую Россию и внезапный арест. Кое-кто думает, что это мы с мужем выдали тогда Бориса агентам гэ-пэ-у. Может быть, оно действительно так…

Савинков. Мой старший сын Виктор будет расстрелян через десять лет после моей смерти. Дочь Татьяна переживёт ссылку, вернётся, потом последует за репрессированным мужем, следы её затеряются в норильской пурге. Но больше всего меня мучает и жжёт не это, и не память о тех людях, которые верили мне, шли, куда я укажу им, и которых я одного за другим отправлял на смерть. Меня мучает бессмысленность конца: скучный советский суд, бесславные признания, глупое и фальшивое раскаянье, и потом это чёрное окно Лубянской тюрьмы, с которого я полечу вниз на грязный тюремный асфальт. И ещё — как это ни странно, Эмма-Любовь, — меня мучает то, что ты будешь умирать, всеми брошенная, раздутая водянкой старуха, в дощатой развалюхе в каком-то овраге на окраине Мариуполя, и даже агенты кэ-гэ-бэ не поинтересуются о тебе.

Эмма-Любовь. Выпьем! За будущее!

Савинков. За будущее!

Уходят во тьму. Кабинет — то ли в Литерном поезде, то ли в ресторане — высвечивается снова. Человек, похожий на Савинкова, возвращается из небытия с гитарой, усаживается на диван. Он наигрывает и напевает на мотив ресторанных куплетов того времени (при этом поезд трогается и вагон начинает покачиваться в такт песне).