Любовь и разлука. Опальная невеста

Говорят, княжна Долгорукова смирна и послушна, тем и полюбилась Марфе Ивановне. Впрочем, патриарха удивил выбор супруги. Долгоруковы – род знатный, а через родство с царем гораздо возвысятся над остальными княжескими родами. Многие бояре не скрывают своего недовольства. Внимательный взгляд патриарха подметил мрачные лица князей Голицыных, Хованских, Волконских, Одоевских. Молодые Шереметевы, потчевавшие гостей, тоже невеселы. Всем ведомо, что отец невесты князь Владимир Долгоруков бил челом на боярина Федора Шереметева, не хотел, чтобы он был постельничим на свадьбе и стлал атласы пред его дочерью. Наверное, опасался, что боярин из вражды учинит что-нибудь злое. Патриарх подумал, что надо зорко присматривать за едой и питьем, которое подают молодой царице. Долго ли подсыпать отраву или напустить порчу.

Миновал боевой час после того, как новобрачных отвели в сенник. Тысяцкий князь Черкасский, масляно улыбаясь, проговорил:

– Пора дружке идти к молодым спросить, в добром ли они здравии?

– Пора! Пора! – подхватили хмельные голоса. – Пора узнать, надкусил ли жених сладко яблочко!

По обычаю на царской свадьбе дружку посылали к новобрачным спросить, свершилось ли между ними доброе? Если свершилось, царь отвечал, что они с царицей в добром здравии, и дружка возвращался с этой радостной вестью. Князь Пожарский отправился к сеннику. Когда он вернулся, взоры пирующих обратились в его сторону. Князь смущенно произнес:

– Государь изволил сказать, чтобы я пришел позже.

Гости разочарованно переглянулись, но патриарх Филарет успокаивающе изрек:

– Романовы долго запрягают, зато быстро ездят. Мы подождем. Куда нам торопиться? Яств для брачного пира наготовлено достаточно.

Пир возобновился. Царило прежнее веселье, только отец невесты князь Долгоруков заметно напрягся. Патриарх был спокоен. Ну да, сын не пошел в него молодецкой удалью. Помнится, когда он сам женился, за первый час доброе между ним и женой случилось дважды. Мише почти тридцать лет от роду, а блуда он не знал. Воспитан в благочестии, оттого неопытен и робок. Ничего, грешная плоть сама подскажет, что надобно делать.

Тысяцкий нарочно тянул время. Прошло несколько часов, прежде чем он велел дружке во второй раз пойти к новобрачным. Князь Пожарский отправился к сеннику и вернулся со словами, что государь велел прийти позже. Тут уж все всполошились. Патриарх сидел чернее тучи, отец невесты побелел как снег. На всех Долгоруковых лица не было, а бояре бросали в их сторону ехидные и злорадные взгляды. В сенях играли сурны, дудели в трубы и били в накры, но гостям было невесело. Даже вино не горячило сердца. Поезжане и сидячие бояре разбились на кучки и тревожно перешептывались друг с другом.

Прошел час. Тысяцкий дал знак дружке. Но едва князь Пожарский встал, патриарх Филарет остановил его:

– Митька, сядь! Видать, у тебя дурной глаз, раз приносишь плохие вести. Пусть сбегает дружка невесты.

Боярин Михаил Шеин повиновался приказу патриарха. Он долго отсутствовал, а когда появился, по его мрачному лицу все стало ясно без слов. Патриарх поднялся из-за стола, опрокинув блюда и чаши, и быстрым шагом прошествовал к выходу из Грановитой палаты. Вслед за патриархом потянулись остальные гости. Расходились молча, кто в печали, а кто-то, подобно боярину Федору Шереметеву, пряча в бороду довольную улыбку.

На следующее утро в государевых хоромах царил беспорядок. Комнатные стольники бесцельно шатались из угла в угол. На большом блюде стояли два горшочка фарфурных с кашей, обогнуты двумя соболями. Из одного горшочка большому дружке полагалось накормить кашей государя. Второй горшочек должна была держать большая сваха. Но каша стыла, и никто не знал, как быть дальше. В суматохе в хоромы неприметно вошла старица Марфа. Чуть не опрокинув горшки с кашей, старица гневно ударила посохом об пол.

– Зрю, что вы прохлаждаетесь в праздности, – ядовито молвила она, оглядывая склонившихся ниц стольников. – Где великий государь? В мыленке?

Константин Михалков, который по росписи свадебных чинов должен был быть у государевой мыленки, растерянно доложил:

– Государь не изволил ходить поутру в мыленку, а затворился в крестовой палате и молится пред образами.

Старица сдвинула брови, узнав о неслыханном нарушении свадебного обычая. Наутро после свадьбы царю и царице топили разные мыленки. Царь приходил в свою мыленку вместе с постельничим и дружкой, а когда выходил, на него возлагали срачицу и исподнее платье иное, а прежнюю срачицу отдавали на сохранение постельничему. Царица шла в свою мыленку с матерью, свахой и иными ближними женами, которые осматривали сорочку невесты, а потом показывали ее царской матери и иным сродственным женам в доказательство, что девство в целости совершилось. И ту сорочку и простыни, собрав вместе, хранили в тайном месте.

– Где молодая царица? – спросила старица Марфа сенных боярышень.

– Государыня еще не выходила из сенника, – испуганно донесли ей.

– Что за диво? Свершилось ли меж ними доброе? – допытывалась старица Марфа.