Люди государевы

Петр Байгачев ладил в огороде летнюю печь-времянку, ибо с неделю как вышел указ коменданта, чтобы печи и домах более раза в неделю не топить, опасаясь пожаров. Сбил печь эту еще вчера: на каменный под, огороженный клеткой из колотых плах, положил мешок с туго набитой соломой и, трамбуя, наполнил клетку глиной с навозом. Глина подсохла, и Петр доставал солому из мешка, чтобы обжечь, протопить печь, как нечаянно заметил семенящего от малого города по их улице пристава Калашникова и денщика земского судьи Верещагина. Сердце дрогнуло от тревожного предчувствия, и Байгачев спрятался за банькой, бывшей у них с соседом Михаилом Данилцовым на двоих, дабы не платить лишний банный налог. Жене, поливавшей капусту, велел сказать, коли пристав завернет к ним, что-де уехал на рыбный промысел с сыном. Калашников, придерживая саблю на боку, и правда остановился перед их воротами и застучал.

Маремьяна не спеша подошла и отодвинула засов.

— Где мужик? — рыская глазами по двору, спросил пристав.

— Да вечор ишо на Иртыш уехал.

— Врешь, баба! — замахнулся на нее пристав кулаком. — Тут он!

— Да нету дома, нету…

А Байгачев, увидевший, что от гостей таких доброго ждать нечего, перемахнул через прясло и выбежал на берег Аркарки, где обычно стояла его лодка. Но сейчас ее не было, сын Матвей ушел на рыбалку.

Неподалеку увидел лодку соседа Михаила Данилцова, столкнул ее в воду, запрыгнул в нее и, вставив весла в уключины, широко и торопливо стал грести по течению к Иртышу. В это время незваные гости вышли из клети.

— Надо б баньку проверить, — сказал денщик судьи и, взглянув на Аркарку, вдруг воскликнул: — Никак вон на лодке уходит!

Теперь и пристав заметил лодку с Байгачевым. — Лошадь ищи, лошадь! — закричал пристав денщику.

Но тот только бестолково метался — никого на улице с лошадьми не было. Они бросились в погоню по берегу к устью Аркарки, где у пристани было обычно много лодок, но Байгачев заметил преследователей и приналег на весла. Когда они подбежали к устью Аркарки, то увидели, как он уже греб по Иртышу сильно и размашисто, помогая быстрому течению.

Земский судья Ларион Верещагин был в страшной ярости. Упустить одного из главных отпорщиков, злолаятеля Байгачева. Дармоеды толстомясые! Службы не знают! Калашников с малиновым лицом только разводил руками, поддергивая на пузе сползавшую портупею с саблей, а денщик, зная, как скор хозяин на расправу, вообще спрятался с глаз долой.

Аника Переплетчиков, видя это, подумал, хорошо, что он не пошел с приставом, иначе б и ему досталось. Аника поотстал малость от дел. Три дня назад умерла у него жена, и он занимался похоронами. Перед смертью целую неделю жена ничего не ела и кричала от боли. И без того высохшая, она стала совсем — кожа да кости. Крики ее сильно досаждали по ночам, и Аника матерился и молил Бога, чтобы он скорее прибрал душу рабы своей.

Варька пыталась давать ей воду, но больная отворачивалась, не принимала. Варька вспыхивала, думая, что смертница догадывается обо всем.

Так вот и вышло. Для кого смерть жены — горе тяжкое, а для Аники так вроде и радость. Хотя радости он, конечно, не выказывал. А только сжег постель покойницы: одеяло старое, подушку да матрац, соломой набитый… Сжег и велел Варьке стелиться на место хозяйки. Варька уже пообвыклась в доме, чувствовала себя вольнее. Без больной меньше забот, хотя, конечно, и жалко ее. Но, повздыхав, заняла место хозяйки. Только часто накатывал страх — вдруг Степка объявится, что тогда?..

Похоронив жену, на другой день Аника направился на службу. Проходя мимо Тарской канцелярии, увидел спешившего туда Ивана Гребенщикова, соседа по прошлогоднему покосу. Поздоровался, спросил, куда так торопится.

— Дак куды, куды!.. В Тобольск вот арестантов повезу по указу коменданта, — ответил с досадой Гребенщиков.

— Кого повезешь? Шерапова, что ль? — поинтересовался Аника.

— Обоих, отца и сына, да Петра Грабинского…

— А Василия Исецкого?

— Комендант его вроде не отправляет…

— Что так? Чаю, наиглавнейший он смутьян!

— Откуль мне знать, дело комендантово…

О встрече этой, как пришел, сразу Аника Верещагину рассказал.

— Значит, зашевелился господин комендант, — усмехнулся Верещагин, — запоздал малость. Когда сбирается Гребенщиков выезжать с колодниками?

— К полудню, сказывал…

— Вот и ладно… Нам тоже спать не годится. Отправим с ним записочку, только поначалу надо одно дельце сделать, Байгачева взять…

И Верещагин рассказал, что вчера пришел в канцелярию земских дел пеший казак Софрон Бурнашов и говорил, что слышал он на базаре от Петра Байгачева, Василия Исецкого и Дмитрия Вихарева, будто тех, кто пойдет крест целовать, будут заставлять есть в посты мясо и крест отнимать будут.

Потому и разъярился Верещагин, что хотел взять одного из трех главных возмутителей, и тот ушел.

— Так говоришь, без Исецкого Гребенщиков колодников повезет? — спросил Верещагин.

— Говорил, без него… Чаю, в том умысел коменданта, не зря к нему еще до публикования указа полковник Немчинов хаживал, и он им отсрочку давал и говорил, тесноты чинить не будет…

— Откуда тебе сие известно?