Люди государевы

По церквам и слободам денщики объявили о смотре, и с утра в 6-й день мая служилые люди потянулись к съезжей избе. Из избы был вынесен стол, за который уселись с бумагами Тихон Хромой и подьячий Захар Давыдов. По кликовому списку проверили, кто пришел, а затем Илья Бунаков и Федор Пущин осмотрели пищали. После этого Тихон Хромой объявил, чтоб подходили и прикладывали руки к челобитной о личной печати Бунакова и к мирской челобитной. Однако большинство казаков не спешило к столу, мялись, стояли, опустив голову. Тогда подьячий Захар Давыдов огласил:

— Кто приложит руки к челобитным, седня получит денежное и хлебное жалованье!..

Казаки оживились, и к столу выстроилась очередь. Только Юрий Тупальский подошел к Бунакову и сказал:

— Илья Микитич, не дело ты всчинил!.. Отродясь в Томском не бывало, чтоб за жалованье под челобитьями руки прикладывали!..

— Приложись — и ты получишь жалованье, — усмехнулся Федор Пущин.

— Приложился бы, опасаюсь государевой опалы! По государеву указу надлежит городскую печать пользовать!.. А государево жалованье от меня никуда не денется, его новые воеводы выдадут!..

— Не хочешь о печати, приложись к мирской челобитной! — сказал Федор Пущин.

— Приложусь, коли ты перед всем миром своим челобитьем объявишь, что тобой привезенные царские грамоты непрямые, а подменные, как о том базлает Лаврюшка Хомяков!

— Да пошёл ты!..

— Вот-вот! — торжествующе воскликнул Тупальский и пошел прочь. Его никто не остановил.

Но когда конный казак Пронька Вершинин и сын боярский Семен Позняков собрались уходить, их остановили казаки во главе с Остафием Ляпой и Иваном Чернояром.

— Я тоже не буду писаться под челобитными! — заявил Вершинин. — Вы не по государеву указу учиняете!..

— Умнее мира себя почитаешь! — зло сказал Бунаков и приказал Ляпе: — Поучите его ослопами!

Вершинина повалили на землю и стали бить палками. Он закричал:

— Не буду я противиться государеву указу, крест я целовал государю, а не тебе, Илья!..

— Ах ты, падаль! — Бунаков вырвал из рук Ляпы палку, поднял ее над головой и со всей силы опустил на Вершинина. Тот, защищаясь, выставил руку, вскрикнул и заорал:

— Руку сломал, ирод! Хоть убейте, против государева указу не пойду!..

— Ты тоже не пойдешь? — перетянул Бунаков палкой по хребту тщедушного старика Познякова.

— Государевой опалы опасаюсь!.. Однако ослопов не вынесу, посему пусть Тихон за меня руку приложит!.. — смиренно сказал Позняков.

Бунаков приказал Тихону Хромому с десятком казаков идти в дом сына боярского Степана Неверова, который не пришел на смотр, и наказать его, как Вершинина, коли откажется прикладывать руку к челобитным.

Однако Степан Неверов упрямиться не стал, челобитные подписал, хотя и держал обиду на Бунакова, что он не учинил следствие по неудачному зимнему походу на калмыков.

Прона же Вершинина посадили под арест в чулане съезжей избы, заявив ему, чтоб готовился к пытке. В чулане он оказался не один. Там уже сидел арестованный прошлым днем казаками сын боярский Иван Петров. Ему надоело прятаться, тем более что он отдал Бунакову челобитную о признании государевых грамот, которую хотел везти в Москву, но казаки того не знали и помнили, что Ивана Петрова надо найти.

— За что тя Пронька сюда? — спросил Петров.

— Челобитную не стал подписывать, чтоб печатка Бунакова была заместо городской печати!.. Он мне за то руку спортил!.. А ты за что?

— Я тож за челобитную о том, что мы государеву указу не противники… С Ильей сговорился, отдал ему ту челобитную, пытки избежал…

— Как бы мне пыток избежать… Испортят, здоровье не вернешь!..

— А ты откупись, дай Илье денег…

— Не возьмет, поди…

— У меня же берет… Сказал, выпустит за тридцать четыре рубля и двенадцать четей ржи…

— У меня нет столько денег… Рублей десять наскребу, разве…

— Вот и отдай их! Здоровье дороже…

Бунаков взятки принял, и через три дня освободил обоих.

Глава 33

Илья Бунаков сидел в съезжей избе и думал, — в последнее время все чаще — что, пожалуй, при Щербатом и Патрикееве жилось ему спокойнее. А за троих службу тянуть дело непростое, то одно, то другое дело требует скорого исполнения.

В избу вошли пешие казаки Иван Арефьев и Осип Хомутин. Замялись у дверей.

— Чего вам? — нахмурился Бунаков.

— Илья Микитович, объявляем государево слово и дело ни Тимошку Проухина! — сказал Арефьев.

— О чём государево дело? — настороженно спросил Бунаков.

— Тимошка называл при нас Фильку Крылышкова Сибирским царем!..

— Чего ради? — изумился Бунаков.

— То нам не ведомо, — ответил Хомутин. — Сидели мы у Фильки, пиво пили… Приходит Тимошка Проухин и говорит: «Ты, Филька, нынеча в Сибири другой царь!»

Бунаков вызвал денщиков Мешкова и Тарского, приказал арестовать изветчиков и привести в съезжую свидетеля Крылышкова и виновника извета Проухина.

Когда их привели, Филипп Крылышков не стал запираться, подтвердил, что Тимошка называл его Сибирским царем, а почему — не ведает… Крылышкова посадили за караул вместе с изветчиками. Всех троих следовало пытать, коли под пыткой Проухин не сознается в своих непотребных словах.