Люди и измы. К истории авангарда

Можно утверждать, что авангард признает только две настоящие ценности: искусство и природу (промежуточное положение в этой системе занимают технические изобретения и практические вещи). Для авангардиста и то и другое первично.

Я думал о том, как прекрасно все первое! Как прекрасна первая реальность! Прекрасно солнце, и трава, и камень, и вода, и птица, и жук, и муха, и человек. Но так же прекрасны и рюмка, и ножик, и ключ, и гребешок. <…> я делаю не просто сапог, я создаю новую вещь. <…> Истинное искусство стоит в ряду первой реальности <…> там и там <…> одинаковая близость к реальности, т. е. к самостоятельному существованию[545].

В понятие искусства авангардисты вкладывают не совсем тот смысл, к которому мы привыкли. Это не мировое художественное наследие, не история искусства, не культура, не классика, не традиция. Искусство – некая чистая сущность, высшая сила. Она неизменна, всегда недостижимо высока, необъяснима: по сути, она беспредметна.

Истинное искусство творит чудеса: оно зажигает звезды на небе, преображает все окружающее и «все непрекрасное делает прекрасным»; оно составляет смысл и цель жизни не только художника, но и общества (в будущем, когда оно прозреет), оно готовит наступление эры «Великой Духовности» (Кандинский), оно есть путь к Богу и совершенству (Малевич).

Такое искусство не может унижать себя подражанием природе, как и отражением, прославлением, служением, воспитанием и другими общепризнанными задачами. Чтобы освободить искусство, за что ратуют авангардисты, необходимо разрушить мосты между ним и реальностью. Этим мостом, живой связью двух первооснов является образ – сущность традиционного искусства.

Что же предлагается взамен?

Искусство без образа – «другая» природа

Э. Гомбриху принадлежит глубокая мысль: «По-видимому, образы занимают довольно странное промежуточное положение между языковыми высказываниями, предназначенными для передачи смысла, и объектами природы, которым определенный смысл придаем мы сами»[546]. Перестройка структуры произведения искусства, затеянная авангардом, заключалась в изменении соотношения этих составляющих. Разрушив образ, он упраздняет первую часть: передача смысла на доступном зрителю, «естественном языке» сводится на нет. Искусство стремится уподобиться объекту природы.

Последствия этого решительного шага оказались чрезвычайно серьезными. Искусство изменилось «в тысячелетних его основах», присущие ему значения и функции подверглись пересмотру.

Прежде всего, оно отказывается быть воплощением внехудожественных, жизненных ценностей. Так, полностью отмирает столь важная область художественного осмысления и воздействия, как этика. Равнодушие беспредметников к этической проблематике может показаться поразительным, абсолютным. Но «изнутри» оно понятно и оправданно: для авангардистов это слишком предметная, «человеческая» сфера, область «грубых», недостаточно тонких эмоций. Соответственно, исчезает и установка на моральную оценку состояния мира и человека. Когда исследователи советского времени пытались истолковать деформацию в кубизме как трагическую реакцию художника на разрушение идеала (или что-то в этом роде), они изначально вступали на ложный путь, по крайней мере для понимания русского искусства. Ни трагизма, ни социальной критики, ни проблемы идеала в работах русских авангардистов нет[547]; тот факт, что они, как и все обычные люди, жили по определенным нравственным законам, никак не влияет на их представление о том, чем должно заниматься искусство.

Другим следствием становится разрыв с традицией Нового времени, ставящей в центр художественного созидания личность автора. Авангардное сознание тяготеет к имперсональному, даже доперсональному. С этой позиции личность не должна культивировать свою неповторимость и самобытность (они и так никуда не денутся), носиться со своими пристрастиями и вкусами; такая личность – негодный посредник между исходными сущностями – природой и искусством, она лишь замутняет их чистоту. Художник авангарда должен отрешиться от субъективности ради высшей цели – познания истины, движения «вперед и вверх». Отсюда образ «ступеней» у Кандинского или фраза Малевича: «И я ступень».