Ловушка Пандоры (СИ)

И вот, спустя годы Софья Александровна повторила судьбу матери. Но об этом ни в деревне, ни меж слугами говорить было не принято. Не хотели кликать беды, уж больно любили графскую семью, многое сделавшую для простого люда, а особо Софушку, которую ростили всем миром. Да и сравнить было с чем, как съездит кто в город за спичками, аль за солью, аль сторговать какую шкурку, так наслушаются ужасов о жизни в соседских деревнях Кривотолкиных иль Верховенских. Там, что не год, то голод да хворь, а господа отбирали у своих крестьян последнее.

О другом потихоньку все же судачили и вздыхали, дескать, бедняжка Софья Александровна совсем другой приехала из столицы. Не в себе вернулась, потеряла былую веселость и легкость нрава, фанатично увлеклась писанием Божьим, стала деспотична и нетерпелива. Девчушку её жалели, кою мать от себя и денно и нощно не отпускала, держа в чрезмерной строгости, и все молиться заставляла. А девчушка живая, да задорная, то и дело сбегала в лес, с крестьянскими ребятишками якшалась.

В последние годы тревога и навязчивые идеи не оставляли Софью Александровну. А в эту осень, что границей легла меж девятнадцатым и двадцатым веками, её психика окончательно расстроилась. Апокалипсис читала и молилась неустанно. Тело своё, считая сосудом греха, подвергала наказаниям и всяким лишениям. От постов и нервной болезни отощала и осунулась, и, хотя красота еще не оставила ее изможденных черт, она больше не радовала глаз, а скорее наводила тоску.

Софья Александровна невидящим взором посмотрела в окно. Стекло взмокло, покрылось испариной, и лишь размытое золото сада угадывалось за ним. Такое замирание у окна чередовалось с беспокойной ходьбой из угла в угол. Рука при этом сжимала крест, что висел на груди, губы шептали молитву.

Так продолжалось, пока не отворилась дверь. Из проема высунулась нечесаная голова конюха. Софья Александровна подобралась и с мольбой глянула на слугу. Тот, замявшись в дверях, все же решился войти. Сминая в руках шапку, он молча вперился в пол.

— Вы нашли ее? — кутая озябшие плечи в шаль, нетерпеливо спросила Софья Александровна.

— Нет, барыня, не заприметили исчо! — почесывая затылок, зычно ответил конюх. — Да вы не боитесь, она ж у Вас не впервой улепетывает. Через часик нагулянькается и воротится.

— Найдите! — отрезала Софья Александровна, отворачиваясь к окну.

— Дык, там все равно ничего же не видать, туман, точно молоко. Вот мы и подумали, что… — забормотал конюх, откашливаясь в кулак. — Нам бы согревательного чего?

— После дам на водку.

Прямая спина барыни красноречиво указывала на то, что аудиенция закончена, конюх вздохнул и поспешил выйти.

Дверь закрылась. На ковер капнула кровь. Софья Александровна посмотрела на руку, которую поранила сжатым в кулаке крестом и, не обращая внимания на кровь, подошла к красному углу. Зажгла свечи. Пала ниц перед иконами и, крестясь, горячо зашептала молитву, давая волю слезам.

Сердце в такт молитве билось часто-часто, убыстряя ток крови, что ринулась в открытую рану. Окровавленная рука размазывала по лицу слезы. И слезы эти обагряли собой молитву.

— «О Господень Великий Архангеле Михаиле! Избави нас от всякия прелести диавольския, егда услышишь нас, грешных, молящихся тебе и призывающих имя твое святое».

Мало кто из прошлой жизни узнал бы сейчас в этой надломленной фигуре Софью Александровну, что семь лет назад блистала в Петербургском свете. Там она славилась вольными взглядами, а еще необыкновенной красотой и покровительством на верхах, что позволяло такие взгляды выражать без всякой оглядки, чем она, не стесняясь, пользовалась, дерзко высмеивая поголовное увлечение света мистицизмом и спиритическими сеансами. Горячо оспаривала святость самого отца Иоанна Кронштатского. Ей же приписывали обличительный памфлет о хлыстах и масонах.

Даже молодой цесаревич Георгий положил на неё глаз, хотя другие уверяли, что это вздор, и Софья Александровна сама приходится внебрачной дочерью царя Александра III, а цесаревич питает к ней исключительно братские чувства.

Слухи приписывали Софье Александровне много романов, один невероятней другого. Особый акцент делали на некоего немца-альбиноса, якобы они сожительствовали, путешествуя по Европе. Немец тот был больно важен и приметен. Мол, от красы его она не устояла, а потом в спешке бежала от него на Родину.

Сейчас же светская красавица вымаливала прощение за грехи. Да так фанатично, что даже в суровых ликах икон читалась жалость.

Едва заметно колыхнулся воздух. Вздрогнул огонек церковных свечек. В комнате стало светлей и чуть потеплело. Возник Он. Подошел к Софье Александровне, поднял с колен и усадил в кресло. Она, заплаканная и растрепанная, хотела вновь упасть на колени, но он удержал.

— Вам, княжна не должно валяться в ногах, — в голосе тепло мешалась с жалостью, но глаза выдавали раздражение.

Она всхлипнула. И бессильно осталась сидеть в кресле, сотрясаясь от новых приступов рыданий.