Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней

В «Конце истории» есть не только Ницше. Другой мыслитель, которого Фукуяма подверстывает под свою аргументацию, – это Токвиль. Однако он использует его вместе с Ницше: с его точки зрения, это два человека, предвидевших, что триумф демократии станет похоронным звоном по творческим возможностям человеческого духа. Успешные демократии застревают в колее посредственности. Токвиль и в самом деле высказывал такое мнение в некоторых из своих действительно мрачных пассажей. Но делая из Токвиля предшественника Ницше, т. е. еще одного аристократа, критикующего демократическое скудоумие, Фукуяма допускает ошибку. Он скрещивает два принципиально разных взгляда на демократию. Ницше считал, что демократия – это просто большая ложь, пелена пустых идей, которыми мы пользуемся, чтобы утешиться в собственной несостоятельности. Демократия только и может, что приглушать. Токвиль знал, что посредственности сопутствует буйство и безумство амбиций. У демократии есть субстанция, но она никому неподвластна. Ницше думал, что демократия слишком хороша, чтобы быть истиной. Токвиль считал, что она слишком истинна, чтобы быть хорошей. Ницше на деле не объясняет, что случилось потом. В отличие от Токвиля.

Глава VII2008: Назад в будущее

Кризис

Экономический кризис, грянувший в полную силу в сентябре 2008 г. после краха банка Lehman Brothers, оставил после себя несколько памятных эпизодов, свидетельствующих о потрясении и панике. Президент Джордж Буш, узнав о провале всей банковской системы в целом, заявил собравшимся перед ним, бледным как полотно, советникам: «Этот мерзавец пойдет ко дну»[81]. Его министр финансов Хэнк Полсон встал на одно колено перед спикером парламента Нэнси Пелоси, умоляя ее пощадить составленный им наспех план спасательных мер («Надо же, Хэнк, – ответила она, – я никогда не знала, что вы католик»). Республиканский кандидат на президентских выборах приостановил свою кампанию, чтобы вернуться в Вашингтон и поучаствовать в разгребании проблем; прибыв на срочное совещание лидеров двух главных партий, он просто уселся там, не говоря ни слова; собрание закончилось стенаниями и полным разбродом, демократы подзуживали Маккейна: «В чем план? В чем план?» Никакого плана не было[82].

В последние несколько месяцев 2008 г. политики, банкиры и лидеры делового мира столкнулись с перспективой катастрофы. Временами казалось, что они только и делают, что ежедневно и даже ежечасно от нее отбиваются. В эпицентре кризиса бывали сцены, напоминавшие величественный ужас конца октября 1962 г. Как и в те дни, угроза окончательного краха, которая какое-то время назревала, все равно возникла словно бы из ниоткуда. Масштабы происходящего почти всех застали врасплох. Устранение необычайной опасности стало делом небольшой группы мужчин (хотя, в отличие от 1962 г., было там и несколько женщин), собирающихся в изолированных помещениях (хотя в них уже не курили) и держащих в своих руках судьбы всего мира.

Полсон вместе с председателем Федеральной резервной системы Беном Бернанке и главой Федерального резервного банка Нью-Йорка Тимоти Гайтнером в период кризиса пользовались необычайно широкими полномочиями, хотя им пришлось действовать под огромным, поистине изматывающим давлением. Неверный шаг грозил эскалацией кризиса, который мог бы привести к глобальному бедствию. На горизонте даже обозначилась возможность взаимно гарантированного уничтожения, хотя на этот раз партнерами Америки в танце смерти были китайцы, а не русские. К 2008 г. китайское правительство стало самым крупным зарубежным держателем американских облигаций и других государственных ценных бумаг. Если бы китайцы решили сбросить свои долларовые активы, из-за паники или просто по злобе, американское правительство не смогло бы сдержать хаоса. Последствия уничтожения международного экономического порядка были бы пагубными и для самих китайцев, поэтому такая угроза с их стороны была бессмысленной. Однако в тяжелейшие моменты кризиса именно смысла часто как раз и не хватает.

Однако случившееся в сентябре 2008 г. совершенно не походило на Карибский кризис, поскольку события последнего были собраны в одной точке. Мир не стал дожидаться, пока Вашингтон решит его судьбу. Когда банк Lehman Brothers рухнул, правительства во всем мире предприняли отчаянные попытки разобраться с хаосом, который распространялся на все страны и грозил катастрофой. У этого ползучего кризиса не было единого центра, конечной точки; не было момента, когда можно было бы сказать, что здравый смысл наконец возобладал. Время выдохнуть так по-настоящему и не наступило. Кризис, напротив, все тянулся и тянулся, не сбрасывая мировую экономику в пропасть, но в то же время и не позволяя ей отползти назад. Отчасти проблема заключалась в том, что было сложно понять, где, собственно, край, после которого начинается настоящая катастрофа.