Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней

Чем дольше это будет продолжаться, тем серьезнее будет проблема. Люди, которых ожесточили и инфанти-лизировали, становятся более, а не менее непредсказуемыми, поскольку никто не знает, что они могут сделать, когда им выпадет шанс выразить себя. Кеннан думал, что поворотный момент наступит тогда, когда руководитель должен будет передать свою власть преемнику. «Что произойдет, – спрашивал он, – если соперники за высшую власть обратятся к этим незрелым и неопытным в политическом отношении массам, надеясь найти поддержку для своих притязаний на верховную власть?»[37] Демократические режимы поступают так постоянно, каждый раз, когда в них проходят выборы. Однако кризис, рутинный для демократии, для советской системы мог стать фатальным.

Другая причина, почему русские оказались в ловушке, состояла в их абсолютной вере в то, что будущее принадлежит им. Они были повязаны доктриной исторического детерминизма: капитализм обречен на крах; а заменить его должен коммунизм. Действительно ли советские лидеры верили в собственную идеологию? Кеннан сказал, что это не имеет значения. Они должны были принимать ее всерьез, поскольку она составляла основу их власти. Верили они в нее или нет, они не могли позволить себе в ней сомневаться.

И это опять же давало им некоторые преимущества. Они могли выжидать, поскольку время, очевидно, было на их стороне. На международной арене они могли заигрывать со своими врагами и при необходимости примирять их. По Кеннану, именно это отличало Сталина от Гитлера. Нацизм был идеологией, нетерпимой по самой своей природе, идеологией, которая не верила ни во что, кроме применения силы ради достижения своих целей. Она либо могла быть безжалостной, либо ее просто не было. Сталин, напротив, мог позволить себе казаться разумным, и он знал, как не рисковать. Однако советская система все равно была обречена, поскольку, хотя она обманывала остальных, ее лидеры обманывали также и самих себя. Кеннан позаимствовал одну строку из своей любимой книги, «Упадка и падения Римской Империи» Эдварда Гиббона: «Посмотрите, как совесть может оцепенеть в промежуточном, смешанном состоянии между самообманом и осознанным мошенничеством».

Из-за своих идеологических убеждений руководители России могли порой увлечься абсурдными планами по ускорению роста, от которых корежило всю экономику в целом, поскольку некоторые отрасли промышленности развивались до немыслимых масштабов, тогда как другие загибались. Также это заставляло их принимать некоторые перекосы западного капитализма за признаки его неминуемого краха. «Советский тезис, – объяснял Кеннан, – предполагает, что Запад не контролирует свою экономическую судьбу. Паралич и разложение капиталистического мира – краеугольный камень коммунистической философии»[38]. Советы считали само собой разумеюгцимся, что внешние хаотические проявления западной демократии являются доказательством ее скрытой слабости, тогда как внешняя решимость их собственной системы служила свидетельством ее внутренней силы. И это была историческая ошибка.

Противостоять советской угрозе можно было, попросту позволив ей рухнуть под грузом собственных иллюзий, которые она пыталась сохранить. Советы не нужно было уничтожать; достаточно было их просто сдерживать. Фальшивое терпение Советов слетит с них, когда столкнется с истинным терпением демократий. По словам Кеннана, требовалось «долгосрочное, терпеливое, но при этом твердое и бдительное сдерживание склонности русских к экспансии». Была ли эта задача по плечу американскому народу? У Кеннана не было иллюзий касательно демократии, ее, как он сам говорил, «спорадических действий» и «мимолетных капризов». Часто она оказывалась хаотическим и довольно глупым способом принятия решений, особенно в вопросах внешней политики. Но именно поэтому советский вызов был ей на пользу, ведь он позволял демократии вспомнить о своих внутренних силах. Статья Кеннана заканчивалась отсылкой к демократическому провидению, которая словно бы явилась из другого века:

Проницательный наблюдатель российско-американских отношений не найдет причин жаловаться на задачу, которую Кремль поставил перед американским обществом. Скорее, он ощутит своего рода благодарность к Провидению за то, что оно бросило американскому народу этот безжалостный вызов, поставив безопасность страны в целом в зависимость от способности народа сплотиться и взять на себя ответственность за моральное и политическое лидерство, которым история вознамерилась его наградить[39].