Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Ранее мы с вами говорили о праве обвиняемого в преступлении второй категории выбирать между магистратским судом и судом присяжных. Это одна из первых рекомендаций, которую дают адвокаты защиты: предстать ли перед магистратами, которые не могут за единичное правонарушение дать больше полугода тюрьмы, или же извернуться и попросить созвать суд присяжных, максимальное наказание по результатам которого может измеряться годами тюремного заключения?

Вы спросите – зачем обвиняемому выбирать уголовный суд присяжных, рискуя получить куда более серьезный приговор? Ответ на этот вопрос нам дает статистика. Судебные разбирательства в магистратском суде гораздо чаще заканчиваются победой государства. Так, к примеру, в 2016–2017 годах королевская уголовная прокуратура выступила в качестве обвинителя в магистратских судах по 52 140 уголовным делам. Из них по 33 371 был вынесен обвинительный приговор, процент которых составил 64 %. За тот же самый период количество представленных уголовной прокуратурой дел в суде присяжных составило 14 967, и подсудимые были признаны виновными в 7806 из них, что в итоге приводит нас к другой цифре – 52,2 %. Разница составляет 12 %, и соответственно, вероятность быть оправданным в уголовном суде присяжных выше на 25 % (16).

Двадцать пять процентов. Это, пожалуй, можно объяснить как очередной рудимент истории. В шестнадцатом веке (17) мировые судьи, которым еще не доверяли самостоятельно судить уголовные преступления, играли важную роль в уголовном преследовании. Полиции или государственных обвинителей еще не было, так что большинство судов проводилось по искам потерпевших, а магистратам поручалось помогать в проведении расследования и построении позиции обвинения. Они брали показания у свидетелей обвинения (решительно отказывая в даче показаний тем, кто мог помочь стороне защиты) и вызывали их в суд. Путем допроса магистраты добивались признания от подсудимых, после чего выступали перед судом со стороны обвинения, подобно тому, как современный полицейский, ведущий уголовное дело, дает показания о проведенном расследовании. Но не стоит путать подобную модель со стандартным следственным процессом, что наблюдается на континенте: этим предвзятым магистратам в явном виде указывалось, чтобы они сделали все, что в их силах, для получения «любых материалов, доказывающих факт совершения подсудимым преступления» (18). Хотя к двадцатому веку постепенная реорганизация присвоила магистратам роль незаинтересованной стороны, занимающейся исключительно судом, вплоть до 1949 года магистратские суды официально назывались «полицейскими судами». Именно таковыми они и являлись: эти суды были (а многие остаются и по сей день) физически прикреплены к полицейским участкам. Полицейские дежурили у дверей такого суда, приводили в него задержанных, сажали их на скамью подсудимых и выступали в роли основного государственного обвинителя вплоть до создания в 1985 году Королевской уголовной прокуратуры. Даже сейчас можно порой услышать от магистратов старой закалки, как они говорят «наш офицер» или «наш обвинитель», ссылаясь на сторону обвинения. Вот и сейчас, когда я вламываюсь в зал суда, сгибаясь под тяжестью папок с бумагами, не успеваю я перевести дыхания, как ловлю на себе взгляд председателя в очках, который выдает сразу двойной удар:

– Ну наконец, наш обвинитель. Что ж, а наш офицер здесь, чтобы мы уже приступили к первому делу?

В юридических кругах это считается клише, которое не теряет своей актуальности: когда слово наших подзащитных противоречит слову полицейского, игра проиграна еще до того, как мы вступаем. Как правило, мы имеем дело с чем-то средним между генералом Мелчеттом (британский комедийный сериал «Черная гадюка», в котором играл Стивен Фрай), начинающим трибунал над капитаном Блэкэддером с приказа: «Передайте мне черную шапочку (надевается судьей при произнесении смертного приговора), она мне понадобится», и Аланом Партриджем (главный герой сериала и фильма про незадачливого радиоведущего), говорящим дающему ему интервью адвокату: «При всем уважении, вряд ли бы полиция стала задерживать человека, если он невиновен, не так ли?» Или же, выражаясь историческими словами самих магистратов:

«Пожалуй, самыми неприятными случаями, по которым нам приходится выносить свое решение, являются те, в которых наблюдается прямое противоречие в показаниях полицейского и рядового гражданина. В подобных случаях я всегда придерживался принципа верить показаниям полицейского, а значит, подсудимый виновен» (19).