Лучше. Книга-мотиватор для тех, кто ждал волшебного пинка от Вселенной

Я месяц назад вспомнила про нее – давно не читала – стала искать – и вижу: не пишет уже полгода почти. А вдруг что-то в Уганде случилось? Я списалась с Машей в личке, спросила, почему она не пишет больше о путешествиях. И она ответила, что ее выкосила волна людского осуждения. Она устала быть виноватой, не понимая за что.

Можно подумать, если бы у них были обеспеченные родители, они бы этим не пользовались. Ее ранит эта травля ядовитым скепсисом, обесцениванием, высмеиванием. Она хотела развивать блог и монетизировать его, когда будет несколько сотен тысяч подписчиков, а в итоге ей написал кто-то: «Да зачем вам еще бабло, хотите все бабло мира заработать?»

В общем, Маша больше не пишет. Сейчас по запросу ее имени я вижу надпись «Контент недоступен». Видимо, она удалила аккаунт. Я хотела рассказать ей про рефрейминг. Про рамки. Но она у меня ни о чем не спрашивала, а учить и лечить без запроса – не эффективно. Это Маша выбрала эмоциональную рамку данному событию. Люди пишут ей, но не про нее. Они пишут про себя. Им тоскливо от того, что у всех разные доходы и судьбы. Жизнь несправедлива – и это очень ранит. Кто-то всю жизнь пашет за копейки, а кто-то в детском саду сидит на золотом горшке в окружении полезных людей.

«Твои туфли, Маша, стоят дороже отпуска моего сына… А он никогда не видел моря… И мне так больно и обидно знать это…» – об этом то послание. Не о тебе, Маша.

Эти дротики, пущенные в твою сторону, могут не втыкаться в тебя, впрыскивая чужой яд в твою кровь, а падать в пыль, ударившись о броню твоей рамки: «Меня это не касается». Это просто чужое мнение. У меня для него рамка с названием «Безразлично». Но ты, Маша, впустила его внутрь, и оно отравило тебя. Я не говорю, что это плохо, я говорю, что ты это выбрала. Я говорю про осознанность.

Зима наступила не назло тебе. Просто наступила. И ты выбрала замерзнуть. Маша, вот мне жаль, что так получилось. И я не загляну через твой блог в Новую Гвинею.

Я вчера смотрела фильм «Челюсти». Гладила белье (бррр, ненавижу!) и смотрела. Там один парень кричит девушке: «Берегись, акула!» А она – не верит – откуда тут акула? – думает, что ее разыгрывают. Этот крик – для девушки. Но он – про парня. Этот крик о том, что он испугался за нее, что он неравнодушен, что она ему дорога, что ему страшно. Реагировать можно по-разному. Кто-то улыбается, думает, что розыгрыш. Кто-то пугается. У кого-то паника. Вот ответственность за то, как мы реагируем на этот месседж, – на нас. Правильная реакция может нас спасти – и наоборот.

Каждый раз, когда я переживаю сложный жизненный период, я выбираю новую рамку для этого события. Как бы выбираю фильтр, через который на него смотрю. Рамок сколько угодно, важно выбрать ту, что не собьет с пути, не уведет в ложные сомнения, не отравит, не отберет смыслы.

Ту, что поможет пережить этот период жизни. Вот я смеюсь. Вот плачу. Вот терплю, мирюсь, грущу… Важно понимать, что я это выбираю. Сама. Столько мыслей в голове во время глажки… Я не люблю гладить, но люблю, когда гладят меня. Нет, я никогда не смогу нахамить в ответ на комплимент… И я всегда в ужасе побегу спасаться, даже если «Берегись, акула!» мне крикнут в ванне. И я вчера увидела за окном солнышко, вышла на улицу без куртки и замерзла. «Тоже мне, май месяц!» – обиженно подумала я. «Мне все равно, что ты думаешь», – подумал май. Он просто взял – и выбрал быть холодным…

Матадор

Мне хочется его ударить. Честно. Прямо размахнуться и ударить. Дать пощечину, такую звонкую, что ее услышит весь зал. Но я сижу и молчу, как и все остальные за его столом.

Я не изображаю подобострастия, преданно не ловлю его взгляд, но в остальном я не лучше тех, кто поддерживает молчанием его экзекуцию.

Перед ним стоит тарелка борща. Этот борщ ему приносит в третий раз одна и та же девочка-официантка, молоденькая, вполне симпатичная, сильно напуганная. Каждый раз он отталкивает этот борщ и самодовольно унижает – нет другого слова – девочку. Все ему не так.

Всем нам, сидящим за его столом, понятно: он не хочет борщ. Он хочет унижать. Унижать того, кто слабее, на глазах зрителей. У нас в этом спектакле особая роль: молчать и наблюдать. Унижение становится еще горше, когда оно происходит при свидетелях.

– Он оставит хорошие чаевые, – шепнул мне на ухо один из его охранников, тот, который заметил, как я сдерживаюсь из последних сил. – Он всегда такой в ресторанах. Зато потом баблит хорошо.

– Улыбнись, – вдруг говорит он официантке. Не говорит – приказывает.

Я с надеждой смотрю на него. Может, сейчас он извинится. Скажет, что это нелепый розыгрыш. Что-то вроде «милая, я пишу диссертацию по границам человеческого терпения, ну, прости». Девочка уже в полуобморочном состоянии, покорно растягивает губы в улыбке. Становится заметно, что на зубах у нее брекеты.