Madonna. Подлинная биография королевы поп-музыки

В конце 80-х, когда мир находился в кризисе, петь о легкости бытия и вечеринках было неуместно. «True Blue» со своим коммерческим лоском казался устаревшим. Мадонна взрослела, ее поклонники становились старше, пришло время расстаться с подростковой игривостью, собирать новую аудиторию и сочинять серьезную музыку, способную к долговременному существованию. Это было начало всеобщей энтропии, когда основные цвета заместились оттенками черного и синего, мода сделалась неопределенной, а кино стали снимать на старомодную рябоватую пленку. Мадонна писала новые песни, руководствуясь скорее чувствами, нежели расчетом. Ей было тридцать, первый брак оказался несчастливым, и она хотела петь о своих переживаниях. Она заглянула внутрь себя и встретилась со своим прошлым, с людьми и обстоятельствами, сформировавшими ее личность: католической верой, боготворимым ею отцом, матерью, которую она потеряла.

«Она ходила грустная и часто плакала. Обычно она работает быстро, а этот альбом мы записывали в три или в четыре раза медленнее, чем предыдущие, потому что у нее была депрессия, — вспоминает Пэт Леонард. — Мы назвали его „разводным альбомом"». Мадонна сильно нервничала. «Они с Пэтом ссорились чаще.[3] Переругались в пух и прах. Она продюсировала второй альбом и хотела доказать, что ее успех — не просто везение, — говорит гитарист Брюс Гайтч, принимавший участие в записи. — Мадонна была настроена решительно.

Отношения с Шоном не клеились, ее ждало одиночество, и она сосредоточилась на музыке. Придиралась к мелочам, мне пришлось попотеть».

Бас-гитарист Гай Пратт, музыкант из Лондона, игравший с Брайаном Ферри и «Pink Floyd», вспоминает, что она совершенно взбесилась, узнав, что барабанщик, которого он пригласил записывать альбом, в последнюю минуту отказался от участия в проекте. «Сначала она меня уволила, — рассказал мне Пратт. — Пока я не прилетел в Лос-Анджелес, она наезжала на Пэта: „Если этот придурок не может найти барабанщика, пусть катится, он не будет у меня играть!". Справедливо. Пэту уже однажды пришлось уговаривать ее взять меня на работу. Я позвонил ему: „Пэт, пожалуйста, мне гак нужна эта работа". За два дня до моего предполагаемого отъезда раздался телефонный звонок. Было четыре часа утра, но я поднял трубку. „Говорят, что ты веселый. Расскажи какой-нибудь анекдот", — сказал голос. Я рассказал. Она рассмеялась и простила меня».

Однако на этом его испытания не закончились. Когда Пратт прилетел в Лос-Ачджелес и позвонил Леонарду, тот сказал ему: «Можешь приехать в студию прямо сейчас? Она хочет поговорить с тобой». Гай чувствовал себя «совершенно разбитым» после перелета, но взял такси и направился к ней. «Я застал Мадонну за обедом. „Спасибо, что приехал". Она сказала это таким тоном, что „спасибо" прозвучало, как „лучше бы ты не приезжал". И все, больше она ничего не хотела. „Можешь ехать домой"».

На следующий день, работая в студии, Пратт был просто потрясен. «Вот это женщина, от нее бросает в дрожь, — говорит он. — Первое время я ее боялся, а потом понял, как надо себя вести. Все сессионные музыканты относились к ней почтительно, ну а мы с Честером[4] ведь панк-рокеры как-никак. Я подумал, что нужно быть смелее, а то ничего не достанется. Кончилось тем, что мы с ней завязали спор о католицизме, что, кажется, ей понравилось. Любит остренькое».

Леонард не случайно пригласил именно английских музыкантов, он был поклонником британского рока. «„True Blue" был таким успешным, что Леонард мог не скупиться, — говорит Пратт. — Мы записывались в шикарной новой студии, построенной на деньги с этого альбома».

Мадонна не только стала более требовательной к содержанию песен, она и сама изменилась. Девочки, которая записывала «Like A Virgin», руководствуясь только интуицией, больше не существовало. Теперь она знала не только как звучат различные инструменты в сочетании, но и как именно выразить музыку, звучащую у нее в голове. Гай Пратт вспоминает: «Помню нашу первую совместную сессию. Мы сыграли песню „Oh Father". Едва мы закончили, Мадонна сказала: „Так, Джон,[5] не напирай так сильно в середине на восьмушки и, пожалуйста, насыщенней в конце. Гай, ты в конце играй половинными,[6] а ты, Честер, вступаешь с моей второй строчки". Она первый раз исполнила песню вместе с нами и успела заметить, как играет каждый из нас, а потом на удивление внятно объяснила, чего хочет. Мы сыграли как она просила, один раз без нее, затем с ней, затем еще раз, и все. Просто потрясающе».