Магда Нахман. Художник в изгнании

Вечером доклад Белого. Ковыляли по ужасной дороге посреди улицы гуськом по льдистым выступам (между бывшими прежде рельсами), по бокам – озера. Постоянно проваливались ноги. Тротуар непроходим. АБ читал «Пути культуры – История становления “я” – родовое, личное, коллективное» (как теперь – голубиные шаги внутри нас и гроза снаружи). В перерыве Маргарита Васильевна <Сабашникова>… казалась страшно утомленной, измученной. Ее родители голодают в буквальном смысле. Ее не узнать. Она, как и Магда, просыпается ночью в ужасе. Как странно читать теперь книги, прежние романы. Я иногда на ночь читаю, чтоб это почувствовать: всю их нереальность, детскость. Все это игрушечное в сравнении с той жизнью, которая сейчас и неужели все это было веками?[187]

Помимо нехватки продовольствия и топлива, разрушалась инфраструктура города. Треснувшие трубы выплескивали на московские улицы нечистоты, и никто их не убирал. Граждане оставляли мусор во дворах и на улицах.

К этому времени коммунальные квартиры стали обычным явлением, особенно в больших городах. Поскольку вся недвижимость была национализирована, бывшие владельцы или съемщики больших квартир, которые находились под угрозой уплотнения, приглашали в дом родственников, друзей и знакомых. Некоторым удавалось лучше других адаптироваться к новым условиям. В такой родственный союз к 1918 году превратилась квартира Юлии на Тверской-Ямской. Один из «домочадцев» Оболенских, Михаил Исаев, пришел к ним по совету жителей другой коммунальной квартиры – собственно говоря, деревянного дома, располагавшегося на Патриарших прудах, в котором поселился большой клан Борисяков, Исаевых и их знакомых – близких друзей обеих художниц.

В письмах Оболенской много жалоб на разницу интересов жителей ее квартиры, на трения и тяжесть коммунального быта. Но рядом с ней жили два безоглядно любимых человека, которые понимали и во всем поддерживали ее, и это одновременно придавало силы и казалось оправданием условий, часто не оставляющих возможности для работы. В декабре 1919 года она пишет Магде:

У нас начинаются всякие артели, в одной (книжной и картинной лавке) записана и ты, но все глохнет, от холоду и голоду вероятно. Вера Исаева звала вчера на именины <…>. Я не имела сил пойти туда. Все время чувствуешь голод – но не думай, чтобы я жаловалась. Наоборот. Я с ужасом представляю себе, что очутилась бы в идеальных условиях и рядом не было бы К. В. <Кандаурова> и мамы – тогда лучше бы ничего не было. И теперь хочется лучшего из-за них главным образом[188].