Майя и другие

чем она занималась? отвечу: воздухом. по-прежнему были сказки про учебу в университете, с каждым годом ольга не забывала прибавлять себе ученический год, по-преж-нему все реже, но писались стихи, начинались и останавливались на прологе поэмы, какие-то люди, какие-то несчастные любови, какие-то фильмы. по-прежнему не было денег. и, черт возьми, по-прежнему были вечерние планы барбаросса, которые цвели лихорадочным буйным цветом на ольгином языке; она фонтанировала, обещала, клялась, что завтра утром, непременно утром, но ЗАВТРА она начнет наконец эту самую настоящую жизнь. взаправдашнюю, великосветскую хайсэсаети-жизнь с бентли, страусиными перьями, непременно лошадьми и красивыми людьми в смокингах, а стул под ее грузной фигурой скрипел, пальцы с давно не стриженными ногтями держали вечную измятую сигарету, стены в лохмотьях побелки заливала ночь, а ольга заливала в себя уже не коньяк, а денатурат. утра же не было. утро ольга уже вообще не жаловала своим присутствием. вставала около пяти вечера, и никто не знал, почему она не умирает от голода, а как-то даже пухнет. на поминках я увидела людей, с которыми она дружила последние годы: у них были мутные вчерашние глаза людей без шансов. мы же – те, к кому она так преданно рванула и ради кого бросила все, чего достигла, – ее бросили. вероятно, все же я не верю в судьбу. согласись она тогда после концерта сесть в мое купе и уехать жить в москву, до сих пор была бы жива. я бы спасла ее. точно спасла. мне ничего не нужно было от нее. только бы она сидела в кресле-качалке и писала стихи, а позже нянчилась бы с моими детьми. я бы спасла ее. уверена.

день восьмой

в то утро и в тот момент, когда на нее в питере несся трамвай, я спала в москве и видела сон. меня окружило плотное кольцо ольгиных родственников; все они в безразмерных тельняшках, и все, перебивая друг друга, что-то мне говорят. я хочу выйти из их круга, они не выпускают, кольцо сжимается, и я рвусь, рвусь, рвусь и наконец вырываюсь. я проснулась и кубарем скатилась по лестнице на улицу. был солнечный октябрьский рассвет. меня дубасил озноб, и я долго сидела на крылечке со своим тогда еще маленьким сенбернаром и обнимала его за меховую шею. такого ужаса я не переживала после ни одного кошмарного сна. минут через сорок я вернулась в дом, выпила чаю и открыла книгу. я даже помню, что я читала, когда мне позвонили из питера…

день девятый. последний.ольга! ольга! тоскую!тоскую, тоскую, ольга!кожей ботинка латаюдыру из воска и бронзы.ольга! ольга! мне тяжко!не жизнь без тебя на болотах!плевать, что ко мне безучастныаборигены из сквотов.ольга! из дома новость:отец по делам ездил в Питер.твой памятник будет в мае.всех позовем. не обидим!мариша стихов почитает,запутается в окончаньях…отец был красивый и ровный,под веками прятал отчаянье.ирмуля свой рост сокращала,отцовы гладя запястья.а он молоком топленыммолчал. разрывался на части.ольга! ну как же так, ольга?!не манна, не каша с брусникой!давно не виделись!здравствуй!здравствуй, в небе индиго!где угол? где угол? поставьтеменя на горох преступлений!я выдержу все за возможностьдруга увидеть колени!осиновый кол в душу впился!я вою под одеялом!в трамвай как в поход на голгофу!о господи! только не пьяной!ольга, проснись! я тоскую!ольга! я вечно радатебе приносить бульоныи россыпи винограда!и прятаться, плакать украдкойгде-то меж связок в гортани.тоскую! тоскую! тоскую!и легче, чем было, не станет.

Мария ГолованивскаяУкус софы

Рассказ писателя N