Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Всем заложникам разрешили выйти на палубу. Перед нами выступил с речью Литвинов. Он сказал, что Советская Россия жива, крепнет и ждет своих сынов. Выступил с ответом и я. Поблагодарил Советскую власть за заботу о нас. После этого Литвинов уехал, оставив нам по моей просьбе пять долларов на сигареты»[226].

Ради этого случая дипломат отступил от строгой экономии, которой придерживался в Копенгагене – как, впрочем, и везде. Он заставил Зарецкую вести книгу расходов, записывая в нее каждый потраченный эре. Однажды в ресторане, когда он опоздал к обеду, его спутницы не выдержали и заказали устриц – он, придя, ничего не сказал и только после еды пробурчал: «Между прочим, соленые огурцы вкуснее». Дамы решили пошутить и в следующее его опоздание снова заказали себе устриц, а ему – соленый огурец на блюдечке. Он долго жевал его, а потом все трое переглянулись и начали смеяться, к удивлению окружавшей их солидной публики.

Многие вспоминали о скупости Литвинова – он, например, выдавал детям новые карандаши только после того, как получал от них огрызки старых. Себе он тоже не позволял лишнего и все первые годы в Москве проходил в одном костюме-тройке, который привез из Англии. Был неприхотлив в еде, хоть и неравнодушен к ней. Илья Эренбург вспоминает: «Он любил хорошо покушать, и приятно было на него глядеть, когда он ел – так восхищенно он макал молодой лучок в сметану, с таким вкусом жевал»[227]. Когда Миланова с Зарецкой обратились к нему с просьбой о покупке плащей (зима в Дании была теплой, но ветреной), он отказал. Тогда они в телеграмме пожаловались Чичерину, который схитрил – попросил Литвинова выделить деньги на покупку наркому ботинок, а Милановой написал, чтобы они потратили эту сумму на себя. Но обмануть шефа оказалось не так легко – прочитав телеграмму, он сказал, что купит Чичерину ботинки сам…

Кстати, уже в 1960-х годах драматург Самуил Алешин посвятил копенгагенской миссии Литвинова пьесу «Дипломат». Правда, оглашать на публике фамилию героя ему не разрешили, и он переименовал его в Максимова, а Данию поменял на Голландию. Собирая материал для пьесы, он разыскал обеих литвиновских сотрудниц, которые дали о своем начальнике совершенно разные отзывы: «Одна утверждала, что он был необычайно мил, любезен, обходителен, широк и неотразимо обаятелен. А вторая – что он был сух, скуп, большой формалист, педант и вообще сквалыга. Но обе сходились на том, что он очень умел учитывать обстановку на фронте и вел себя с англичанами по-разному, так как один из них был весьма симпатичный, а второй неприятный»[228] Кстати, «симпатичный» О’Грейди стал после переговоров еще бóльшим другом России и в 1927 году едва не поехал туда послом – помешал разрыв дипотношений.

Вопрос с пленными был решен, но у Литвинова появились новые дела. В марте англичане согласились принять у себя советскую делегацию для переговоров о торговле, но с условием – она должна представлять не большевистскую власть, а негосударственный Всероссийский союз потребительских и кооперативных обществ (Центросоюз). В Москве срочно сменили руководство этой организации, включив в нее Красина, Литвинова и старого большевика Виктора Ногина – они и должны были вести переговоры. Однако в Англию Литвинова снова не пустили по той же причине – в 1918 году он был лишен права пребывания в стране.

После долгих споров переговоры перенесли в Копенгаген, куда 7 апреля 1920 года прибыла делегация Центросоюза. Она разместилась в фешенебельном «Гранд-отеле», куда заодно перебрались Литвинов и его спутницы. Красин, любивший жить на широкую ногу, потребовал для себя самые дорогие апартаменты, что вызвало возмущение Максима Максимовича, грозившего даже пожаловаться руководству. Красин промолчал и только потом сказал Зарецкой: «Ну и жила ваш начальник!» Отомстил он через несколько дней, когда не искушенный в тонкостях этикета Литвинов надел на устроенный англичанами прием фрак с белым галстуком, не зная, что это униформа метрдотелей. Член делегации, будущий невозвращенец Семен Либерман, пишет: «Красин подошел к нему и, не говоря ни слова, потянул его за злополучный белый галстук. Литвинов, смущенный, поднялся опять к себе. А наши спецы были горды, что их начальник Красин так хорошо знает этикет!»[229]

Нарком Чичерин с сотрудниками НКИД в 1920 г. (Из открытых источников)