Мальчики, вы звери

Фуко противопоставляет строгий порядок чумного города лепрозорию, где исключенные сливаются в неразличимую массу. С проказой борются отделением, с чумой – разделением. Эти две стратегии борьбы с болезнью, которые можно представить как изгнание вовне и домашний арест внутри, принадлежат двум разным парадигмам, или, по словам Фуко, двум «политическим мечтам»: «Первая – мечта о чистой общине, вторая – о дисциплинированном обществе»[117]. Однако они не являются взаимоисключающими. Дальнейшее развитие механизмов управления обнаруживает новые оптимальные формы их сближения. В частности, по мысли Фуко, в XIX веке дисциплинарные техники начинают применяться «к пространству исключения, символический обитатель которого – прокаженный (а реальное население – нищие, бродяги, умалишенные, нарушители порядка)»[118]. Так бывший лепрозорий превращается в психиатрическую больницу или тюрьму. Дисциплинарная власть вторгается в ранее недифференцируемое пространство исключения, трансформирует его в пространство заключения и проводит тотальный переучет его жителей, не лишая их при этом статуса отверженных:

Обращаться с «прокаженными» как с «чумными», переносить детальную сегментацию дисциплины на расплывчатое пространство заключения, применять к нему методы аналитического распределения, присущие власти; индивидуализировать исключенного, но при этом использовать процедуры индивидуализации для «клеймения» исключения, – вот что постоянно осуществлялось дисциплинарной властью с начала XIX века в психиатрической лечебнице, тюрьме, исправительном доме, заведении для несовершеннолетних правонарушителей и, до некоторой степени, в больнице[119].

Современное общество не нуждается в таких внешних дисциплинарных мерах, поскольку оно уже интериоризировало их и разработало утонченные практики самоконтроля и самодисциплины. Эту тенденцию превращения дисциплины в самодисциплину и внешнего принуждения в моральный долг описывал еще Ницше в «Генеалогии морали» (1887)[120]. Парадигма безопасности предполагает, что мы сами должны контролировать себя. В качестве модели для перехода от дисциплинарного общества к обществу (само)контроля на заре развития капитализма Фуко рассматривает Паноптикум: предложенный в XVIII веке философом-утилитаристом Иеремией Бентамом проект идеальной тюрьмы, которая представляла собой кольцеобразное сооружение, где каждый заключенный одновременно был изолирован и постоянно находился на виду в одной из прозрачных одиночных камер: «Тема паноптикона – одновременно надзора и наблюдения, безопасности и знания, индивидуализации и суммирования, изоляции и прозрачности – обрела в тюрьме привилегированное место практического осуществления»[121].

«Изоляция» – один из ключевых терминов в аналитике власти у Фуко, и он использует его в разных значениях. Это принцип, который применяется как к хаотическим пространствам исключения, так и к сегментированным дисциплинарным пространствам вроде тюрьмы. Больной лепрой изолирован в лепрозории, куда власть не кажет глаз; житель чумного города изолирован в своем доме, куда власть периодически заглядывает, чтобы удостовериться, что все на месте; заключенный в образцовой тюрьме изолирован в своей камере и является объектом непрерывного наблюдения. Изоляция сохраняется во всех случаях как некий инвариант, матричный элемент взаимодействия болезни и власти.

Фуко не мог наблюдать опосредованных цифровыми технологиями стратегий управления эпохи COVID-19 в 2020–2021 годах, однако предложенный им критический аппарат актуален и для этой ситуации, определенно сохранившей и синтезировавшей все предыдущие, уже описанные формы власти. Наиболее заметные в ситуации пандемии дисциплинарные механизмы, такие как карантин, локдаун, ограничение полетов и закрытие границ, сочетались с некоторыми процедурами исключения («красные зоны» в инфекционных больницах), с одной стороны, и практиками безопасности (обязательное ношение защитных масок, мытье рук и, наконец, массовая вакцинация) – с другой. Изоляция при этом вышла на первый план – и не просто изоляция, а самоизоляция, ставшая основным режимом существования. Если в чумном городе «синдик собственноручно запирает дверь каждого дома снаружи, уносит ключи и передает их интенданту квартала, который хранит их до окончания карантина»[122], то в ковидном городе люди добровольно запираются в своих квартирах изнутри, ограничивают любые телесные контакты и следят за соблюдением социальной дистанции.