Маленькая победоносная война

На крыльце рев еще громче, так громко, что больно ушам, невозможно слушать. Пехота жмется к стенам, прячется за БТРы. У всех на головах каски. Все привстают на мысках, вытягиваются, смотрят за угол, туда, где Грозный, где разрывы. Мне становится интересно, тоже хочу пойти посмотреть.

Спускаюсь по ступенькам, успеваю сделать с десяток шагов, как вдруг прямо мне под ноги шлепается здоровенный, с кулак величиной, осколок. Вслед за ним по всему двору, как пшено, рассыпается более мелкая мелочевка.

Прикрываю голову руками и бегу обратно в здание дирекции.

Выходить на улицу уже нет никакого желания, иду вдоль подвала, туда, где в стене светлеет пролом.

Около пролома тоже толпа, половина внутри здания, половина снаружи.

Слышны возгласы:

— Во-во, смотри, долбят! Блин, точно как. Откуда у них зенитки? Во, смотри, опять!

Осторожно выглядываю на улицу. Все стоят, задрав головы, смотрят в небо.

Знакомый взводный орет сквозь грохот, что чехи лупят из зенитных установок по «сушкам» — штурмовикам, бомбящим город.

И впрямь, около маленького самолетика, кувыркающегося в прозрачном небе, разбухают кучерявые облачка разрывов, сначала чуть выше и правее, потом все ближе, ближе. Самолет срывается в пике, уходит из-под обстрела, опять возвращается, отрабатывает по району ракетами и улетает окончательно.

Все резко приседаем. В воздухе коротко шелестит крупный калибр, взрыв, и с неба снова сыплется металл, стучит по броне, по стенам, по каскам.

Вокруг ругань:

— Вот артиллерия, полудурки, стрелять не умеют ни хрена, опять недолет!

Рядом со мной оказывается Одегов, гранатометчик. Ему почему-то весело, он протягивает на ладони тяжелый осколок величиной с большой палец:

— Во, смотри, в спину зарядило!

— Ранило? — спрашиваю.

— Нет, в бронике застрял. — Одегов поворачивается спиной; в бронежилете, как раз напротив седьмого позвонка, дырка.

Говорю, что он должен мне литр — вчера, когда он вытаскивал из броника металлические пластины, я посоветовал ему оставить кевларовый экран — все равно ничего не весит, а от осколка на излете защитит. Так и вышло, спас экран ему позвоночник.

Поднимаюсь на второй этаж дирекции. Юрка, ординарец командира восьмой роты, сидит в кресле-качалке перед окном и, как в телевизор, смотрит на обстрел. Рядом стоит второе кресло, пустое. Я минут десять жду. Ничего не происходит, снайпера не стреляют, Юрка все так же живой сидит перед окном, курит.

Подхожу, сажусь во второе кресло, прикуриваю. Сидим, покачиваемся, смотрим на обстрел. Как в кинозале, только попкорна не хватает.

В городе творится что-то невообразимое. Города нет, видны лишь дорога и первая линия домов частного сектора. Дальше — разрывы, грохот, ад. Все застлано дымом. Снаряды ложатся метрах в ста от наших позиций, осколки веером летят к нам.

В воздухе крутятся балки потолочных перекрытий, крыши, стены, доски.

Обстрел настолько силен, что различить отдельные разрывы невозможно, все слилось в сплошную какофонию. Такого я не видел ни до, ни после.

С одной стороны это, конечно, хорошо — пускай артиллерия раздолбит там все к чертовой матери, а мы войдем в город посвистывая, налегке и с сигареткой в зубах, лениво попинывая бородатые трупы. Но с другой стороны — если там не останется ни одной целой крыши, то где мы будем сегодня спать?

Из штаба зовут Юрку, потом меня.

Я выхожу, командир восьмой роты велит мне взять рацию и идти с ним радистом. Смотрю на начштаба — я его персональный радист и должен быть всегда под рукой. Тот кивает — иди, мол, без тебя разберемся.

В этот момент зампотех, сидящий около заложенного кирпичом окна, оборачивается и говорит, что пошел пятьсот шестой.

Пятьсот шестой полк идет первым эшелоном, мы — вторым. За нами — вэвэшники, проводят окончательную зачистку.

Все подходим к зампотеху, смотрим в бойницу.

Ожидаю увидеть что-то эпохальное, тысячи солдат, бегущих с яростными лицами, как в кино: «За Сталина! За Родину!», но на деле все просто, буднично.

На насыпи одинокой цепочкой лежит батальон. Людей совсем немного, человек сто, они лежат, ожидая переноса обстрела вглубь города, чтобы подняться и пойти туда, за разрывами. Обстрел переносят, солдаты поднимаются. Как при замедленной съемке, бегут через насыпь и один за одним исчезают на той стороне. Бегут тяжело, приземисто, каждый тащит на себе по два пуда груза — патроны, гранаты, гранатометы, станины, ленты, пулеметы, «мухи», «шмели». «Ура» никто не кричит, бегут обыденно, устало, молча, с равнодушием притерпевшегося солдата привычно отрывая свое тело от земли и бросая его в летящий металл, уже зная, что не все они будут живы, и все же поднимаясь в атаку.

Зампотех опять показывает пальцем за окно и смеется. Ему смешно смотреть, как парнишка, нагруженный железом, неуклюже карабкается по насыпи, сгорбленный АГСом. Спрятанный за кирпичной стеной зампотех от души хохочет. Во мне моментально вспыхивает ярость: «Сука, это же твои солдаты! Они же на смерть идут, а ты тут ржешь над ними, падла!»