Мама Лара. Беременность и роды. Все, что нужно знать будущей маме

Мои родители очень долго не могли выбрать мне имя. Я уже родилась, а они все еще не знали, как меня зовут.

Первый месяц жизни я у них была Инной. А потом папа пошел в загс и зарегистрировал меня под именем Лариса. Но, поскольку родителям не нравилось ни то, ни другое имя, меня все мое детство называли Лялей.

Как правило, у ребенка есть общепринятое имя –  для бабушек, дедушек, родственников, друзей, а есть имя интимное, которым его называют только мама и папа. В моем случае Ляля было общепринятым именем – так меня звали практически все окружающие. Разумеется, в детский сад, а потом и в школу я ходила с именем Лариса. Но вне стен казенных учреждений продолжала быть Лялей.

Только в раннем подростковом возрасте я однажды возмутилась: какая я Ляля?! И всех отучила так меня называть. Потом, конечно, жалела: иногда очень хочется, чтобы тебя назвали ласковым детским именем.

Очень долго к своему имени я относилась как к чему‑то чужеродному, особенно не принимала его уменьшительных форм. Лариса – еще куда ни шло, а вот Лара, Лора, Лорик – это не про меня! Сейчас все по‑другому. Я хорошо отношусь к своему имени, я приняла его в разных формах, хоть Ларьком назовите, мне, в общем‑то, все равно.

Думаю, неприятие имени у меня было связано с родительской неопределенностью относительно того, как меня именовать, с родительским неполным приятием моего имени. Компромиссная «Ляля» их устраивала, а вот «Ларису» они избегали. И я вслед за родителями относилась к «Ларисе» довольно сложно.

Но истинную причину своего сложного восприятия собственного имени я поняла только лет в четырнадцать, когда нам в школе дали задание изобразить генеалогическое древо.

Тогда я ничего не знала о своих предках и пошла с расспросами к родителям. Мой папа был сиротой, лет с десяти рос в детском доме. Я знала, что он рано потерял родителей, о своей маме он всегда вспоминал с большой нежностью и болью. Оказывается, меня он хотел назвать в честь своей матери Елизаветой. А мама была категорически против, потому что в то время девочек так не называли. И вообще, она считала это имя «деревенским».

У моей матери были свои сложности: она родилась и выросла в деревне, с трудом вырвавшись оттуда в город и забрав к себе младших братьев и сестру. Для нее деревня всегда была связана с нищетой, с самыми плохими переживаниями. И мама сказала: нет, так мы дочку не назовем! Это не имя для городской девочки. Папе пришлось согласиться.

Но на этом история не закончилась.

Я, услышав рассказ о несбывшейся Елизавете, сказала папе: «Ой, папочка, ну ты не переживай, я же вырасту, выйду замуж, рожу девочку и назову ее Лизочкой». Папе было очень приятно это слышать, он был тронут.

Когда я вышла замуж, моего отца уже не было в живых. Он умер, когда мне был двадцать один год, а ребенка я родила в двадцать четыре. И не знала, кто будет – мальчик или девочка. А мой муж всегда говорил мне: сейчас мы не будем с тобой выбирать имя ребенку – вот родится, посмотрим на него и назовем! Поэтому во время беременности мы не обсуждали с ним имя будущего ребенка.

Когда родилась дочка, у меня не было сомнений, как ее назвать, я ведь обещала отцу!.. Но муж был категорически против. Он возмущался: «Ужасное имя! Лиза – подлиза… Как можно вообще так называть ребенка?!»

И мне пришлось всеми правдами и неправдами целый месяц отстаивать имя для дочери, потому что это было очень важно для меня. Я не могла назвать дочку по‑другому и сказать: «Прости, папа, не получилось». Все‑таки я настояла и назвала дочку в честь бабушки.