Мао Цзэдун. Любовь и страх Великого Кормчего

Цзян Цин понимала, что все эти слухи распространялись с одобрения на самом верху. Они были тем более унизительны, что у Мао именно тогда появилась новая фаворитка Чжан Юфэн, о которой знал весь «ближний круг» Председателя. Эта восемнадцатилетняя проводница правительственного спецпоезда стала чуть ли не первым человеком в государстве. Никто не мог зайти к вождю без ее позволения. Цзян к тому времени могла бы стать и самостоятельным игроком на политической сцене, но, тем не менее, оставалась, возможно, самой верной из соратников Мао, уже деливших власть, ускользающую из рук слабеющего Председателя. Мао, все чаще отсутствующий по состоянию здоровья на заседаниях, присылал жене записки с указаниями: «Цзян Цин! Дэн Сяопин едет за границу по моему предложению. Ты лучше не протестуй. Будь осторожна». Она беспрекословно выполняла все его распоряжения..

* * *

Цзян Цин была горда тем, что Мао поручал ей то, чего не мог доверить больше никому. На Западе вовсю заговорили о «красной императрице», которая унаследует трон после смерти мужа. Мао отнесся к этим предположениям с небывалой ревностью. По крайней мере, так это выглядело на людях. Это была еще одна затеянная им игра, жертвой которой должны были стать те, кто надеялся использовать Цзян Цин, чтобы прийти к власти. Узнав, что известная американская феминистка Роксана Уитке издает о Цзян Цин книгу, он рассвирепел. Как оказалось, в основу книги были положены интервью Цзян, данные ею без разрешения Мао. «Она невежда и ничего не смыслит в делах, — кричал Председатель. — Немедленно вышвырните ее из Политбюро! Мы разведемся, каждый пойдет своим путем!» Кан Шэн, тот самый начальник разведки, который в 40-х годах помог Мао оправдать Цзян Цин перед Политбюро, понял Председателя слишком буквально. Как рассказывал Филип Шорт, уже через неделю он написал Мао письмо, в котором сообщал, что имеются неопровержимые доказательства принадлежности Цзян Цин к гоминьдановской агентуре. Говорили, что смерть помешала Кан Шэну отправить это письмо. Так ли это — неизвестно, потому что вскоре, 9 сентября 1976 года, умер Мао. Тем не менее, доклад Кан Шэна, похоже, попал в руки тех, кому он и предназначался. В ночь на 6 октября 1976 года вдова Мао и еще трое известных китайских политиков были арестованы. Против них было выдвинуто обвинение в том, что они готовили государственный переворот, чтобы возвести на пост председателя партии Цзян Цин.

В ноябре 1980 года начался процесс «банды четырех»: Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэня и Яо Вэньюаня. По китайскому телевидению в течение многих недель вновь и вновь показывали документальные фильмы об ужасах «культурной революции». В прессе появились откровения когда-то обиженных Цзян Цин горничных, охранников. Были опубликованы и воспоминания доктора Ли Чжисуя. Из них читатели узнали, что у Цзян Цин на правой ноге было шесть пальцев — существенный психологический нюанс, позволяющий многое объяснить в ее поведении с точки зрения комплекса неполноценности. Суд, впрочем, такие мелочи не интересовали. Согласно обвинению, подсудимые лично приговорили к смерти 38 тысяч человек, еще 730 тысяч китайцев в ходе «культурной революции» были безосновательно осуждены на разные сроки.

Когда судьи обвинили Цзян Цин в том, что с целью захвата власти она готовила заговор против Мао, вдова не выдержала. «Я делала только то, что говорил Председатель Мао! — кричала она в ответ на обвинения. — Я делала это из любви к Председателю. Я была его верной собакой — кусала тех, кого он приказывал кусать!»

Процесс завершился в январе 1981 года. «Банда четырех» была приговорена к смертной казни.

«Да здравствует Мао!» — единственное, что сказала Цзян Цин, выслушав приговор.

Многие китайцы считают, что перед лицом смерти Цзян лишь играла роль преданной соратницы, а на самом деле эта женщина мечтала лишь о том, чтобы занять место своего мужа.

Западные биографы придерживаются мнения, что Мао, как опытнейший политик, сам создал оппозиционную группировку, возглавляемую полностью подчинявшейся ему женой. Пока оппозиционеры в партии дрались за власть между собой, он мог чувствовать себя в безопасности.

Как бы то ни было, но фактом является то, что авторитет Великого Кормчего после его смерти не пошатнулся, а все абсурдные жестокости «культурной революции» стали ассоциироваться, главным образом, с именем его вдовы.

О том, что вина Цзян Цин не столь уж велика, а Мао совсем не безгрешен, заговорили после того, как смертный приговор участникам «банды четырех» был неожиданно заменен на пожизненное заключение.