Марина Цветаева. По канату поэзии

Ciepiela C. The Same Solitude. P. 36. Чепела неожиданно связывает фигуру Гения на красном коне с фигурой матери в поэтической мифологии Цветаевой; по ее мнению, «путаница по вопросу активности (agency) в поэме “На Красном Коне” это в определенном смысле неопределенность в ответе на вопрос о том, кто Цветаева – жестокая мать или заброшенный ребенок» (P. 37).

Вернуться

133

Bethea D. M. This Sex Which is Not One. P. 186.

Вернуться

134

См. также стихотворение Цветаевой «Клинок» (2: 219), где традиционно фаллический образ меча, инструмента воображаемого договора о самоубийстве между поэтом и музой-возлюбленным («Точно два мы / Брата, спаянные мечом!»), обеспечивает ее поэтическую трансценденцию (через смерть) эротического желания и пола.

Вернуться

135

Этот обет безбрачия может быть прочитан и как аллегория цветаевской этики поэтической работы, и как буквальный вызов ее беспокойному сердцу. Одновременно, присягая на вечную верность своей музе, она обрекает себя на крайнее одиночество; как пишет Цветаева в другом стихотворении: «Мой путь не лежит мимо дому – твоего. / Мой путь не лежит мимо дому – ничьего. / <…> Ко мне не ревнуют жены: / Я – голос и взгляд» (1: 524–525). Хотя такое положение не обязательно есть следствие принадлежности Цветаевой к женскому полу, абсолютность делаемого ею выбора духовного и потустороннего значимым образом отличает ее от поэта-мужчины, способного, даже служа своей музе, любить реальную женщину. Мужчина-поэт может оставаться мужчиной; Цветаева же, выбирая поэзию, считает себя обязанной отказаться от женского в себе.

Вернуться

136

Определение «гения» взято из «Толкового словаря живого великорусского языка» В. Даля (М.: Государственное издательство иностранных национальных словарей, 1955. Т. 1. С. 348).

Вернуться

137

Фигура всадника/музы и после поэмы «На Красном Коне» не исчезает из творчества Цветаевой – этот образ периодически возникает в ее сочинениях, каждый раз свидетельствуя о росте и переменах. Так, в одном стихотворении («Да, друг невиданный, неслыханный…», 1: 524) Цветаева сама иронически предстает призрачным всадником на огненном коне. Любопытно, что если первоначально и конь (огненный Пегас), и всадник (дающая вдохновение муза) служат эмблемами Поэзии, то в позднейших версиях конь и всадник сливаются – в результате возникает образ архетипического поэта в его взаимно антагонистичных, однако в конечном счете неразрывных ипостасях, телесной и духовной. См. письма Цветаевой к Рильке от 12 и 13 мая 1926 года и портрет Волошина в образе кентавра в эссе «Живое о живом»: «…Он был тот самый святой, к которому на скалу, которая была им же, прибегал полечить лапу больной кентавр, который был им же, под солнцем, которое было им же» (4: 218).

Вернуться

138