Марина Цветаева. По канату поэзии

«На Красном Коне» – это собственная, чисто цветаевская аллегория обретения вдохновения. Здесь она прослеживает свой поэтический генезис через ряд свиданий с музой, которая теперь предстает в обличье мужском и воображаемом. Этот суровый всадник и есть ее истинный возлюбленный; на своем красном коне, сошедшем с иконы (и напоминающем о Пегасе), он проносится через три символических эпизода, кодирующих «обычную» женскую судьбу, которую Цветаевой, избравшей поэзию, надлежит отвергнуть. В первый раз она встречает всадника еще ребенком, когда тот спасает из огня ее куклу только для того, чтобы приказать разбить; позднее та же судьба ждет возлюбленного лирической героини, которого всадник спасает из воды, и ее ребенка, первенца, спасенного всадником на вершине горы. На всех стадиях своего женского существования – нежной девочкой, романтической девушкой, взрослой женщиной и матерью – Цветаева должна доказать свою абсолютную преданность поэзии, и только ей одной, отказавшись от всех своих земных любовных привязанностей и даже разрушая их; трехчастная структура этой формулы придает ей смысл магического заклинания. В конце концов, в заключительной части поэмы она в катастрофическую метель отвергает Христа и вручает себя могучему всаднику; в финале она побуждает его к неравной схватке, где оказывается поверженной, и таким образом соединяется с ним навек, становясь бессмертной. В результате то, что Цветаева говорит о себе в начале поэмы: «Не смертной женой – Рожденной!» – приобретает горький двойной смысл. Важно, что в поэме «На Красном Коне», как и в юношеских стихах Цветаевой, разрабатывается военный этос и его внешние атрибуты, функционирующие как стенографический знак трансгрессивной природы ее воли к поэтическому акту.

Автограф поэмы «На Красном Коне»

В каждом эпизоде этого поразительного произведения ужасный выбор между жизнью и поэзией восхищает поэта к состоянию совершенного одиночества. Именно оказавшись предельно близко к осуществлению своего, как представлялось, невозможного желания (к кукле, возлюбленному, ребенку, богу, которые все, казалось, были утрачены без возврата), она должна признать, что к этому ее привела ее муза и что – это непереносимо, но неизбежно, – музе следует отслужить. Это положение напоминает мучительный экзорсизм Ахматовой и Блока в соответствующих циклах Цветаевой: именно то обстоятельство, что она обладает поэтическим даром, втягивает ее в их орбиту, и именно поэзия велит ей держаться от них подальше. Во всех этих потенциальных встречах Цветаева обладает максимумом экзистенциальной свободы, хотя и воображает, что параметры ее выбора жестко заданы. Встреча с Блоком или Ахматовой была бы реализацией ее желания – и концом ее существования как поэта. Если она полностью и без возврата не отдастся своей музе, хоть раз пойдет на поводу у своих женских привязанностей, – не сможет состояться ее миф, в котором такую большую роль играют отказ и одиночество.

Значимость Блока и Ахматовой в поэме «На Красном Коне» разными способами выявляется на протяжении всего текста. Несмотря на то, что позже, при переиздании поэмы Цветаева сняла посвящение Ахматовой, ее грозное присутствие отчетливо ощущается в составленном из отрицаний обращении к традиционной музе-женщине из вступления к поэме:

Не Муза, не Муза

Над бедною люлькой

Мне пела, за ручку водила.

Не Муза холодные руки мне грела,

Горячие веки студила.

<…>

Не Муза, не черные косы, не бусы,

Не басни, – всего два крыла светлорусых

– Коротких – над бровью крылатой.

Стан в латах.

Султан.