Марина Цветаева. По канату поэзии

Во второй половине обсуждаемого стихотворения Цветаева отвечает на призыв Пастернака, дразняще сочетая опрометчивую, безудержную страсть и кроткое, но твердое отречение; это послужит образцом для ее последующих ответов брату-поэту. Она умоляет Пастернака не корить ее за то, что она так импульсивно, безоглядно бросается в тот «сон» о близости, который он ей предлагает своей «песней»: «И не кори меня друг, столь / Заворожимы у нас, тел, / Души – что вот уже: лбом в сон. / Ибо – зачем пел?» Она признает, что Пастернак возбуждает в ней эротическое волнение, однако, верная своей природе крылатой женщины, решительно отвергает желания своего тела и (явно не выраженное) эротическое приглашение Пастернака, делая выбор в пользу своей души, своего лба и своего общего с Пастернаком сна. Эти три элемента играют главную роль в начатой Цветаевой переработке мифа об обретении вдохновения: душа репрезентирует поэтическое стремление, лоб – эмблема напряженных усилий творческого процесса^[155], а общий сон замещает воображаемую музу силой вдохновения, которое одновременно и более «реально», потому что вызвано реальным человеком и с ним разделено, и более отдаленно (потому что доступен этот человек только во сне).

Эта новая парадигма обретения вдохновения свидетельствует о движении Цветаевой от чистой романтической поэтики к аскетическому одиночеству новой парадоксальной веры в жизненные невозможности. В романтизме эти невозможности аннулируются, воображаются несуществующими, – своей новой аскетической поэтикой отказа Цветаева воспевает мощь, красоту и муку того, что было бы возможно, могло бы быть, должно было бы произойти, но чего нет и не будет:

В белую книгу твоих тишизн,

В дикую глину твоих «да» —

Тихо склоняю облом лба:

Ибо ладонь – жизнь.

Цветаева склоняет лоб к книге Пастернака, поддерживая голову ладонью, и отвечает на его «тишизны» и его «да» (аналог амбивалентной страсти Амура к Психее, который дает ей все, кроме возможности увидеть себя таким, какой он есть) своими своеобразными «нет». Ибо она отвергает вовне направленное, всеобъемлющее понятие «жизни» Пастернака, противопоставляя ему свое: ладонь, в которой покоится творящий, творческий лоб. Реальная жизнь, происходящая вне пределов ее души, Цветаевой недоступна и неинтересна; она предпочитает герметичную позу пророка, творящего жизнь движением поэтической мысли и плодотворным напряжением нереализованного желания^[156].

Решись Цветаева лишь ненадолго задержаться в Берлине, они с Пастернаком встретились бы осенью 1922-го, и это, вероятно, привело бы к тому, что их отношения утратили бы свой мифопоэтический потенциал, либо перейдя к непоэтичности чисто физического, либо рухнув под напором несовместимых с реальностью ожиданий. Цветаева, с ее богатым опытом подобных положений, трезвым и твердым знанием себя и своих слабых мест и тонким пророческим инстинктом, предпочла достоинство мифа обыденности эротической связи – она бежала из Берлина в Чехословакию. Ариадна Эфрон воспринимает решение матери уехать накануне приезда Пастернака как акт мифопоэтический: «В ее отъезде из Берлина накануне прибытия туда Пастернака было нечто схожее с бегством нимфы от Аполлона, нечто мифологическое и не от мира сего – при всей несомненной разумности решения и поступка <…>»^[157].