Марина Цветаева. По канату поэзии

Итак, дитя любви Пастернака и Цветаевой – это не существо из плоти и крови, а сама поэзия, дерзко высказывающаяся подчеркнуто физиологичным, если не сексуальным, языком: «Знай, что чудо / Недр – под полой, живое чадо: / Песнь!» (стоит заметить, что здесь Цветаева развивает мысль из стихотворения 1918 года: «Каждый стих – дитя любви» (1: 419), где эта идея имела еще общефилософский, а не болезненно личный характер). На зашифрованном языке ее метафизики это чадо именуется «первенцем»; это дитя определенно мужского пола, что указывает на причастность Цветаевой преимущественно мужской поэтической традиции, в которую она вступает, ликующая и утомленная, как Психея на Олимп. Поэтическое чадо Цветаевой напоминает о ребенке Психеи, рожденном ею после того, как в акте самоубийства она обрела бессмертие. В случае Цветаевой парадоксальная поэтическая затея – освободиться от физической реальности через достижение трансцендентных высот метасексуального удовлетворения – также приводит к утверждению жуткой эквивалентности смерти и поэтического совершенства. Таким образом она метафорически заявляет, что собственная смерть будет ее триумфом, находя опору своей надежде в звуковых совпадениях:

Смена царства и въезд вельможе.

И домой:

В неземной —

Да мой.

Неземной «дом» Цветаевой этих строк отчетливо противопоставлен сфере домашнего быта, обычному женскому уделу; при этом существительное вельможа, относимое ею к себе, определенно указывает на мужчину. Аналогичным образом она уподобляет себя наложнику, ожидающему свою королеву, которая причудливым образом играет роль женского двойника Пастернака: «пальцы в жгут – / Так Монархини ждет наложник». Смещение ожидаемых гендерных категорий подразумевает чаемое упразднение в царстве смерти гендера как такового^[193]. Это упразднение – ключ к разрешаемой дилемме Психеи, которой начался цикл «Провода»: невозможность для женщины одновременно любить (или, точнее, быть любимой) и знать – невозможность быть одновременно телом и личностью, объектом и субъектом, женщиной и поэтом.

По этой неумолимой логике Пастернак в «Проводах» становится величественной эмблемой жестокого произвола и бессмысленности жизни: супругом души, который не может стать супругом плоти. Мука бесконечного ожидания встречи с возлюбленным претерпевает иронический переворот: жизнь, похожая на ад (Аид), приравнивается к бессмысленному, тупому, тяжелому труду и духовным и физическим страданиям, а мир живых оказывается ничем иным, как «архивом» и «Элизиумом калек»:

…наняты сердца

Служить – безвыездно – навек,

И жить – пожизненно – без нег!

О заживо – чуть встав! чем свет! —

В архив, в Элизиум калек.

Соответственно, после длинного перечня мучений, причиняемых жизнью, Цветаева изображает смерть как объект желания (так мстя жизни!), продлевая в то же время мечту о недостижимом оргазмическом восторге ради той боли, которую этот восторг причиняет: «Терпеливо, как смерти ждут / <…> Буду ждать тебя (пальцы в жгут <…>) / <…> Буду ждать тебя (в землю – взгляд, / Зубы в губы. Столбняк. Булыжник). / Терпеливо, как негу длят, / Терпеливо, как бисер нижут». Подобное мантре повторение (а повторяются, возобновляются муки) иллюстрирует состояние отреченной неподвижности, своего рода поэтического транса, которое является характерной для Цветаевой реакцией на большую любовь и большую утрату. Поэзия – плод не выразимого иным образом чувственного голода; освобождающее воздействие поэтического процесса эквивалентно, таким образом, акту самопожирания, в котором поэт метафорически гложет собственную плоть, стремясь приблизить момент смерти: «Терпеливо, как рифму ждут, / Терпеливо, как руки гложут». Совершенство дописанного стихотворения – предвкушение совершенства смерти^[194].