Марина Цветаева. По канату поэзии

Таким образом, она обретает новую, ранее недоступную, полноту, метафорой которой служит динамичный, расширяющийся, распахнутый круг. Вертикальный поэтический вектор, требовавший быстровоспламеняющегося топлива для удачного запуска в потустороннее, сменяется обнадеживающей, волнообразной закругленностью. От тех бинарных оппозиций, которые раньше давали импульс ее поэзии, не остается и следа, ибо смерть из окончательного поражения превращается в окончательную идиому духовного освобождения^[211]. Посмертное общение Цветаевой с Рильке и принятие ею беспредельного резонанса смерти – это вершина ее поэтического пути. Однако осуществление мечты оказывается крайне двусмысленным с земной (то есть смертной) точки зрения. Ибо, как мы увидим, в абсолютности слияния с ушедшим Рильке она обрывает все якоря, удерживавшие ее в этой жизни.

Протест против «Нет»: Письма Цветаевой к Рильке

Получив первое великодушное письмо Рильке, Цветаева, конечно, менее всего думала о том, что он может вскоре умереть^[212]. Первоначальные деликатные намеки Рильке на состояние его здоровья почти наверняка прошли мимо нее. Хотя Рильке и упоминает о своем прошлогоднем посещении Парижа, он не рассказывает ни о длительности пребывания (восемь месяцев), ни о том, что оно было предпринято по медицинским показаниям. В письме от 10 мая он сообщает, что с декабря находится в санатории, однако по-прежнему не признается в серьезности своего состояния. И даже рассказав о том, что болен, Рильке, вновь обращаясь к этой теме в письме от 17 мая, весьма уклончив в описании характера своего недуга, описывая его скорее как болезнь духа, а пребывание в санатории объясняя желанием повидать старых друзей: «…впервые в жизни, и как-то каверзно, мое одиночество обернулось против меня, уязвляя физически и делая мое пребывание наедине с собой подозрительным и опасным <…>. Поэтому сейчас я здесь <…>»^[213]. Впрочем, постепенно Цветаева несомненно начинает понимать правду. Ее метафизические инстинкты развиты настолько хорошо, что позволяют ей – часто помимо воли – провидеть будущее.

Однако она упорно игнорирует призрак смерти, грозящий в любую секунду вторгнуться в ее новую дружбу; она продолжает писать Рильке так, будто ничто не способно их разделить. Такое поведение свидетельствует не о неведении Цветаевой о бедах Рильке (собственно, она прямо спрашивает в письме от 13 мая, как давно он болеет), а, напротив, представляет собой намеренную, одновременно деликатную и упрямую реакцию: она уважает уклончивость Рильке (свидетельствующую о его настойчивом стремлении к приватности – стремлении, прекрасно ей понятном) и вместе с тем восстает против жестокой реальности, от которой Рильке, в свою очередь, пытается ее защищать. Ее нежелание говорить о болезни Рильке – проявление характерно русского суеверия: того, о чем не говорят, как бы и нет. Возможно, только силой своего желания не потерять Рильке она надеется отвести беду.

Первый обрыв в переписке двух поэтов случился после письма Рильке от 17 мая, того самого письма, где он впервые заговорил о своем недуге. В течение двух последующих недель Цветаева воздерживалась от ответа, изливая свою скорбь – в зашифрованном виде – в письмах к Пастернаку: «Рильке не пишу. Слишком большое терзание. Бесплодное. Меня сбивает с толку – выбивает из стихов <…>. Ему – не нужно. Мне – больно» (6: 253). Неверно проинтерпретировав ее сдержанность, исследователи решили, что Цветаева, по-видимому, восприняла слова Рильке о болезни как деликатный способ отпора. Принято считать, что Цветаева перестала писать Рильке в конце мая потому, что обиделась на его не очень внятное замечание, что даже если сам он (из-за своего физического состояния) какое-то время писать ей не будет, она должна продолжать писать ему^[214]. Однако она прямо признается Пастернаку, что выражается тайнописью, то есть не открывает ему истинную причину своей скорби: «Борис, я не те письма пишу. Настоящие и не касаются бумаги» (6: 251). Заботливо памятуя о ценимой Рильке приватности и желая избавить Пастернака от того горя, которое испытывает сама, Цветаева утаивает в обобщенности лирических ламентаций те факты, которые начала обнаруживать. Кроме того, она и не могла бы обидеться на просьбу Рильке о снисходительности, поскольку сама в первом же письме освободила его от всяких обязательств: «Ты можешь не отвечать мне, я знаю, что такое время и знаю, что такое стихотворение. Знаю также, что такое письмо. Вот»^[215].