Марина Цветаева. По канату поэзии

Изгиб буквы с — которая сама по себе, как графически, так и семантически (в своем значении соединения), могла бы служить иллюстрацией нового объединяющего и внетелесного поэтического мифа Цветаевой — пронизывает все «Новогоднее» и одновременно играет важную роль в оркестровке осуществленного в поэме слияния разных сущностей и поэтических «я». Этот предлог охватывает целый комплекс различных значений: поздравления («С Новым Годом!»), органического единства («тебя с тобой, тебя с тобою ж»), отдаленности («Первое письмо тебе с вчерашней <…> / Родины, теперь уже — с одной из / Звезд…») и соединения («Буду чокаться с тобою»). Первые три значения преобладают в начале «Новогоднего»; более того, первые два (поздравления и органического единства), передающие значение целостности, используются только применительно к Рильке, подчеркивая очевидную его удаленность от Цветаевой, удаленность, которую третье значение предлога (отдаленности), возникающее по очереди применительно к каждому из двух поэтов (что обеспечивает определенную степень взаимности), пытается перекрыть и таким образом сократить.

Перелом происходит с возникновением центральной, определяющей рифмы поэмы, локализованной в самой ее сердцевине, когда Цветаева восклицает, с отчаянием и торжеством: «Что мне делать в новогоднем шуме / С этой внутреннею рифмой: Райнер — умер». В этих строках Цветаева едва ли не в первый раз использует союз с в его четвертом значении (соединения). Только что она призналась, что чувствует себя совершенно одинокой перед лицом смерти Рильке, и это внушает ей сомнения в осмысленности собственного существования: «За что, с кем чокнусь / Через стол? Чем? <…> Зачем? Ну, бьет — а при чем я тут?» Теперь она неожиданно осознает, что все же не одинока, у нее есть спутник — не сам Рильке, но удивительная неточная рифма его имени со смертью: «Райнер — умер». То, что Цветаева называет эту рифму «внутренней» указывает, как можно предположить, как на эвфоническую причастность Рильке к смерти (можно сказать, что внутри Райнер содержится более короткое умер; более того, эта рифма находится внутри поэтической строки), так и на глубинное признание этой причастности самой Цветаевой — на ее, можно сказать, интернализацию этой рифмы. Одновременно этот «внутренний» характер рифмы Райнер / умер является выражением внутреннего «третьего, нового», целостности, превосходящей дихотомию, — целостности, которая становится возможной (всюду в «Новогоднем») благодаря рифме. Пряча глубоко в душе ставшее для нее священным имя Рильке, Цветаева проникает во внутреннюю истину этого имени; это взаимопроникновение сущностей дочиста стирает стремление к однонаправленному, ограничивающему сексуальному проникновению и таким образом полностью уничтожает гендерные различия и даже самые границы индивидуального, островного «я». Только истолковав по-новому рифму Райнер / умер как путь к освобождающему триумфу, Цветаева оказывается в состоянии по-настоящему соединиться с Рильке и сдвинуть с ним новогодние бокалы. Этот воображаемый звон над бездной, звон разделяемого ими обоими «чокания» одновременно становится, благодаря движущей поэму круговой логике, метафорой превосходящего пределы обыденной логики рифменного резонанса в поэме в целом.

Четыре различных значения предлога с объединяются в словесном фейерверке кульминации поэмы. Здесь перестает быть востребованным значение отдаленности, преобладавшее в начале поэмы, где устанавливалось соотношение между Цветаевой и ее ушедшим адресатом, тогда как три другие значения (поздравления, органического единства и соединения) теперь относятся не только к Рильке, но и к Цветаевой, указывая на неистребимое родство и единство двух поэтов[293]. Этот триумф подготавливается неожиданной дезавтоматизацией выражения «до свиданья» — сдвигом, играющим роль своего рода фанфары, предвещающей финал:

 … — До свиданья! До знакомства!Свидимся — не знаю, но — споемся.С мне-самой неведомой землею —С целым морем, Райнер, с целой мною!