Марина Цветаева. По канату поэзии

Здесь, что необычно для поэтики Цветаевой, стихотворная строка врачует разлом, а не разрывает единство. Более того, завершающая поэму рифма (разлуки / руки) не только уничтожает духовную дистанцию между Цветаевой и Рильке, но объединяет идею разлуки (абстрактное и разделение) с, казалось бы, антитетичной ей идеей руки (физическое и соединение)[304]. Вот поразительный символ веры Цветаевой: поэма, посвященная теме смерти и распада тела, чудесным образом завершается метафорической передачей ею самой себя в протянутые навстречу руки Рильке.

Празднование вечности: «Поэма Воздуха»

Если свой высший поэтический миф Цветаева порождает в поэме «Новогоднее», то празднует она это достижение в упоительном полете «Поэмы Воздуха» — чистейшей медитации на тему смерти как освобождения. Свободная от пут женской судьбы, в полном обладании дара, на пике словесной мощи, радостно реализовавшаяся в трансцендентной любви к Рильке и в вере в его вдохновительный отклик[305], одинокая, но любимая, разлученная, но цельная, Цветаева празднует этой поэмой триумф духовной и поэтической свободы, соответствующей всем самым строгим ее критериям. «Поэма Воздуха», как свидетельствует ее заглавие, отмечает точку акмэ в поэтической карьере Цветаевой и наивысший эмоциональный взлет в ее жизни.

Это бурное и сложное произведение представляет собой хронику путешествия Цветаевой, рука об руку с призрачным Рильке, в те заоблачные высоты, где теперь его новый дом. Своего спутника она ни разу не называет по имени, но подспудное присутствие Рильке ощутимо во всем тексте поэмы, начиная с первых строк, где он тихо и призывно стоит за закрытой дверью (здесь Цветаева принимает молчащего Рильке за венок из хвои; в «Новогоднем» смерть Рильке также соотнесена с образом хвойных деревьев, ели также ассоциируются с Савойей, где они с Цветаевой планировали встретиться будущей весной). «Поэма Воздуха» была написана в мае 1927 года и представляет собой вневременную поэтическую реакцию Цветаевой на конкретное историческое событие — перелет весной того же года Чарльза Линдберга через Атлантику в Париж. Техническая победа человека над стихией воздуха остается на дальней периферии поэмы — Цветаевой важнее зафиксировать собственный полет, осуществляемый силой поэтического звука и ритма, сквозь семь атмосферных слоев — или семь небес — к метафизической высоте, соответствующей жизни после смерти (здесь, как и в других местах, число семь служит магическим знаком связи между Цветаевой и Рильке).

По структуре «Поэма Воздуха», как и «Новогоднее», представляет собой движущийся круг; душа Цветаевой, возносясь, остается неизменной в своей основной сущности — об этом свидетельствуют постоянно меняющаяся схема рифмовки и многочисленные переплетающиеся повторы, вновь и вновь возникающие на каждом новом этапе путешествия, соединяясь в постоянно расширяющиеся, но неизменно возвращающиеся циклы смыслов[306]. Кругообразная природа поэмы проявлена также в той роли, какую в космогонии Цветаевой играет лирика как таковая. В бурном потоке правдоподобных силлогизмов Цветаева говорит о том, что лирика — это не только область седьмого неба (новой и истиной родины Рильке), но и основание земного бытия: «Семь — пласты и зыби! / Семь — heilige Sieben! / Семь в основе лиры, / Семь в основе мира. / Раз основа лиры — / Семь, основа мира — / Лирика». Сплетение в этих строках «пластов» и «зыбей», связываемых с магической, подобной талисману цифрой семь, иллюстрирует способность лирики разрешать ключевое для этой поэмы структурное противоречие между кругом (метафизической тотальностью) и вектором (порывом в потусторонность). Ибо восходящие ввысь, один над другим атмосферные «пласты» есть одновременно круглящиеся гребни накатывающихся волн (зыби). Выси соединяются с глубинами, а посредником в этой общности крайностей служит именно лирика[307].