Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая

Мур не мог простить, что ради этой грязной возни погубили его жизнь. Хотя шпионаж был, возможно, следствием, вторичным явлением. Средством вернуть Марину в Россию»[105].

Тем временем над их головами уже сгущались тучи. Переселенцы пока ещё ничего не ощущали, зато другие чувствовали кожей. Так, узнав о приезде Цветаевой, в Болшево засобирался Пастернак. Однако друзья отсоветовали. Не то время, Борис, шёпотом увещевали они его; Цветаева, по сути, белогвардейка, а Эфрон этот, мало того, что у Деникина и Врангеля служил, так ещё в Париже что-то натворил. И знал Борис Леонидович, что люди зря болтать не станут. А потому поостерёгся. Не поехал.

Из письма Ариадны: «…Помню, т. Клепинин-Львов, живший вместе с нами в Болшеве, стал расспрашивать моего отца, не был ли тот дворянского происхождения, много ли у него было недвижимого имущества до революции, и старался добиться утвердительных ответов. Отец же, никогда не бывший ни дворянином, ни капиталистом, был удивлён и удручён таким „допросом“. Этот небольшой случай припомнился мне, когда я, арестованная в августе 1939 года, находилась под следствием и меня, наряду с другими дикими и ложными вещами, заставляли сказать об отце один день что он был дворянином, другой день евреем, третий капиталистом и пр.»[106].

Но всё это было ничто в сравнении с тем, что ждало эту семью впереди…

* * *

27 августа 1939 года арестуют Ариадну[107]. Самую «преданную» на тот момент советской власти из всех Цветаевых и Эфронов. Активистку. Так восторгавшуюся Страной Советов и Москвой в частности.

«…Допросы велись круглосуточно, конвейером, спать не давали, держали в карцере босиком, раздетую, избивали резиновыми „дамскими вопросниками“ угрожали расстрелом и т. д.»[108]. Эти строки, добиваясь реабилитации, она напишет через полтора десятка лет из ссылки военному прокурору отдела Главной военной прокуратуры СССР капитану юстиции Тищенко. Реабилитируют. А вот измордованных лагерями лет уже никто не вернёт.

Ариадна «сознается» во всём. Другое дело, что будет вести себя точно так, как вели себя сотни ей подобных, продолжая верить, что арест – не более чем досадная ошибка, недоразумение. Дай срок, была уверена она, и там, наверху, во всём разберутся и невиновную освободят. Не освободили. Ни тогда, ни через год, ни через пять… Воздух свободы почувствовать Ариадне Эфрон позволят лишь через пятнадцать лет. После смерти Вождя – того человека, в мудрость которого она верила больше всех…

Арест Али станет для семьи настоящим шоком[109]. Эфрон ездил к кому-то в Москву, написал письмо на имя наркома, но это ничего не изменило. Бедняге и в голову не могло прийти, что ему самому жить на свободе осталось считанные дни…